– Надо же, оссуарий.
– Что?
– Оссуарий, сэр, костница. Здесь, должно быть, хоронили монахинь.
– Боже!
– Но сперва избавлялись от плоти, сэр, Бог его знает как. Я уже видел такие.
Костей были сотни, может быть, тысячи. Протаскивая сюда пушку, люди Пот-о-Фе развалили аккуратно сложенные штабеля, и часть скелетов рухнула наземь. Упавшие кости отпихнули в сторону, и Шарп увидел, что кое-где они растоптаны в порошок: похоже, дезертиры не питали особого уважения к человеческим останкам.
– Зачем они это делали?
Фредриксон пожал плечами:
– Думаю, хотели после воскресения быть целыми.
Шарпу вдруг привиделись, как в день Страшного суда разверзаются братские могилы в Талавере и Саламанке, и мертвые солдаты возвращаются к жизни: пустые гниющие глазницы, как у Фредриксона, земля осыпается с лохмотьев мундиров. Господи!
Под пушкой обнаружилось ведро грязной воды и тряпка – хоть сейчас смывай копоть после выстрела.
– Так... здесь нужно оставить шестерых. Без моей команды из пушки не стрелять.
– Так точно, сэр, – Фредриксон, воспользовавшись найденной тряпкой, уже чистил саблю.
Шарп пошел обратно по коридору, стараясь не терять из виду широкую спину Харпера. Он вспомнил, как шел осенью по полю боя под Саламанкой – это было еще до отступления в Португалию. Там лежало столько мертвых, что некоторых просто не было возможности похоронить. Ему даже вдруг почудился странный звук, как будто покатился пустой глиняный горшок: это копыта коня на скаку пнули череп, покатившийся, словно мяч в извращенной разновидности футбола. Это было в ноябре, с момента битвы не прошло и четырех месяцев, но кости убитых врагов уже побелели.
Он вышел в клуатр, заполненный живыми, хотя и понурыми пленниками, окруженными стеной штыков. Где-то ребенок звал маму, один стрелок держал на руках младенца, брошенного родителями. При виде Шарпа часть женщин завопила: они хотели уйти, ведь они не были солдатами, – но Шарп крикнул, чтобы они замолчали. Он глянул на Фредриксона:
– Как ваш испанский?
– Неплох.
– Найдите всех захваченных женщин. Разместите их в приличных комнатах.
– Так точно, сэр.
– Заложницы могут остаться там, где их держали – там вполне уютно. Но убедитесь, что их охраняет не меньше полудюжины надежных людей.
– Будет выполнено, сэр, – они пересекли двор, иногда спотыкаясь о края разрушенных каналов. – Что делать с этими отбросами, сэр? – Фредриксон указал на захваченных дезертиров: десятка три мрачных, перепуганных людей. Хэйксвилла среди них не было.
Шарп оглядел их: два трети в британских мундирах. Он повысил голос, чтобы услышали все стрелки во дворе и на верхней галерее:
– Эти ублюдки опозорили мундир. Разденьте их! Всех!
Сержант-стрелок ухмыльнулся:
– Догола, сэр?
– Догола, – Шарп обернулся и сложил руки рупором: – Капитан Кросс! Капитан Кросс! – Кросс должен был захватить внешний клуатр, часовню и склад.
– Уже идет, сэр! – донесся крик.
– Сэр? – Кросс перегнулся через балюстраду.
– Раненые, убитые?
– Ни одного, сэр!
– Дайте сигнал лейтенанту Прайсу, чтобы подходил! И предупредите часовых!
– Так точно, сэр, – условленным сигналом была трель свистка Кросса.
– И мне нужны люди на крыше! Двухчасовые смены!
– Будет выполнено, сэр.
– Это все. Спасибо, капитан!
Кросс, услышав неожиданную благодарность, широко улыбнулся:
– Вам спасибо, сэр.
Шарп повернулся к Фредриксону:
– Ваши люди мне тоже нужны наверху. Скажем, двадцать?
Фредриксон кивнул: в стене монастыря не было окон, поэтому оборону придется держать через парапеты крыши.
– Как насчет бойниц в стене, сэр?
– Чертовски толстые. Впрочем, попытайтесь, если хотите.
Подбежавший ухмыляющийся лейтенант передал Фредриксону клочок бумаги. Стрелок поднес его к огню, потом взглянул на лейтенанта.
– Плохи?
– Совсем нет, сэр. Выживут.
– Где они? – из-за отсутствующих зубов Фредриксон слегка присвистывал при разговоре.
– В складе наверху, сэр.
– Убедитесь, что они согреты, – Фредриксон улыбнулся Шарпу. – Список мясника[264], сэр. Чертов свет. Трое ранены, убитых нет, – улыбка стала шире. – Отлично проделано, сэр. Богом клянусь, я не думал, что нам это удастся.