— Bien[17], — сказал высокий мужчина, наклонившись, чтобы прикурить сигарету. — C'est fini[18].
Кристоф, перевернув свое ведро вверх дном, сидел на нем.
— Как же это случилось?
Кристоф приподнял свое старческое невинное лицо и сказал:
— Сигарета.
— Ты же не куришь, — удивился высокий.
Кристоф сунул руки в карманы своей поношенной голубой куртки, встал и вошел в открытую дверь эллинга.
— Сумасшедший, — сказал высокий. Он выглядел встревоженным и, похоже, хотел что-то еще спросить.
— Шок, — объяснил я ему. Мне хотелось перехватить инициативу.
— Ему повезло, — сказал высокий.
Мы обменялись рукопожатием, и он отправился вдоль побережья вслед за другими рыбаками.
Я проводил глазами желтые кружки от их электрических фонариков, поглощаемые чернотой, и вошел в лачугу.
Кристоф зажег лампу и стоял под обуглившимися крошащимися стропилами в зловонии дыма, ощупывая полурасплавившуюся териленовую сеть.
— Кто эти парни? — спросил я.
Кристоф взглянул на меня круглыми и невинными глазами ребенка.
— Какие парни?
— Те, что подожгли твой эллинг.
Горлышко уцелевшей бутылки коньяка постукивало о край стакана, который наполнял Кристоф.
— Я никого не видел, — стоял он на своем.
— Кристоф, я же — друг Тибо. И хочу помочь ему, — взмолился я.
— Он задолжал вам. Так вы сказали тому человеку.
По крайней мере, Кристоф признал, что здесь кто-то был.
— Когда кто-то приставляет к твоему лицу ружье, поневоле согласишься даже с тем, что ты — китайский император.
Кристоф пристально взглянул на меня и сказал:
— Merde! Я был в Сопротивлении.
— Воина закончилась, Кристоф.
Он обвел глазами обугленный черный интерьер лачуги так, словно видел его впервые. И открыл рот. В его нижней челюсти торчали, словно желтые надгробные памятники у открытой могилы, два зуба. Кристоф засмеялся.
Он смеялся, пока слезы не брызнули из его глубоко запавших глаз.
— Тибо и мне должен деньги, — сказал Кристоф.
И еще раз оглядел порушенный огнем эллинг. Он так смеялся, что даже согнулся пополам.
— А он удрал!
Немного погодя Кристоф успокоился.
— Когда Тибо был ребенком, — начал он, — то обычно приходил сюда, чтобы помочь собирать устрицы. Однажды я построил ему лодку. Настоящую яхту: из дерева, с красным парусом. Он был мне почти как сын. Да, в самом деле, Тибо должен мне, хоть и маленькие суммы: не такие, как сыновний долг. О вас он всегда хорошо отзывался. И доверял вам.
В его улыбке вновь появилась напряженность. Преданный Кристоф и мой старый друг Тибо!
— Что изменило его?
— Что-то в последние четыре недели. Поначалу Тибо просто был озабочен. Затем возникли проблемы с банками. А потом он сказал: «Все кончено. Спрячь меня».
— Позавчера?
— Позавчера. Мне приходилось видеть людей, расстраивающихся из-за денег, и людей, боящихся за свою жизнь, ну, вы понимаете, во время войны. Тибо опасается за свою жизнь.
— Но кто его так напугал?
Кристоф пожал плечами.
— Люди с юга. Я не в курсе.
Отпивая коньяк уже прямо из горлышка, Кристоф выглядел старым, одиноким и растерянным, ведь эти неизвестные ему люди пытались убить человека, приходившегося ему почти что сыном.
— Не волнуйтесь так. Каков старина Тибо, а?
Кристоф ухмыльнулся.
— Угу, — сказал он. — Старина Тибо.
Мы сидели, улыбаясь друг другу. Кристоф все наливал и наливал коньяк.
Но улыбки наши были искусственными, как ресницы слепой Анни.
Наконец Кристоф поднялся и засунул бутылку в карман своей синей спецовки. Он отвез меня на фургончике обратно в ресторан. Пришлось воспользоваться ключом, чтобы войти внутрь. Кухонные часы, висящие в дальней части бара среди фотографий Тибо, показывали час двадцать. Мой желудок бурно протестовал, а голова трещала от коньяка. Я доковылял до кровати и будто провалился куда-то.
Коньяк не лучшее обезболивающее средство. Я пробудился с ощущением, что еще слишком рано. Серый утренний свет просачивался через окно и растекался по потолку. Внизу, на набережной, кто-то закидывал ящики из-под рыбы в грузовик. Часы показывали половину шестого. Не было никакой возможности вновь заснуть. Возникло предчувствие тяжелого дня.
Я соскочил с кровати, смешал немного растворимого кофе с водой и добрался сквозь джунгли женской косметики до раковины, чтобы сполоснуть лицо.
Кто-то колотил в дверь ресторана. С трудом держась за перила, я спустился вниз. Это оказался Джонзак, полицейский; на нем был желтовато-коричневый плащ, потемневший от мелкого дождика, под глазами синели мешки.