— Надо полагать, я здесь не единственный, кто вам по нраву, а, господин Сэвидж? — сказал человек, сопровождавший ее.
Я понял, что смотрю на Бьянку слишком пристально, хотя она того и заслуживала. Обернувшись, я увидел дочерна загоревшего морщинистого человека с узкими глазами и копной седых волос.
— Господин Фьюлла, — сказал я. — Не ожидал увидеть вас здесь.
Он улыбнулся.
— Кто же откажется пойти куда бы то ни было с... с Бьянкой? — странно поколебавшись, словно хотел назвать ее как-то иначе, закончил Фьюлла.
— Глупо, — быстро отреагировала Бьянка. У меня создалось впечатление, что она сказала это, чтобы замять неловкость Фьюлла. — Патрон строит яхту, для Кубка Америки, разумеется. Есть вызов на состязание.
— А этот вечер — первый его этап, — рассмеялся Фьюлла, обнажая свои неестественно белые зубы и вызывая в памяти образ Монте-Кристо. — Думаю, нас пригласили сюда, чтобы произвести впечатление богатством соперников.
— Это срабатывает? — спросил я.
Фьюлла улыбнулся.
— Вы же знаете наши методы. Американцы любят создавать свои команды, как машины: покупать превосходные детали, скреплять их контрактами и отдавать им команды. Что касается нас, мы — семья. Не машина, а группа людей со всеми нашими слабостями.
Его глаза были столь же нежны, как мячи для игры в гольф. Как глава семьи, Фьюлла находился в той же самой лиге, что и мой дядя Джеймс.
— Нет, — сказал он, как бы осуждая. — Мы гибки. И заботимся друг о друге. У меня есть деньги, у вас — талант, банк «Каренте» нуждается в «Царстве маяков», мы работаем сообща, каждый вносит свою лепту: то, что он делает наилучшим образом.
Рука Фьюлла слегка дрожала. Он сунул ее в карман своего черного шелкового смокинга.
— Не то что ваши американцы, которые говорят: «Я плачу, а ты — прыгай». Вот так! — Фьюлла снова сунул сигарету в рот. — И еще, мне будет жаль, если вы согласитесь на эту работу с господином Шеккером. Вы приобретаете хорошего друга, но и опасного конкурента.
Глаза Фьюлла устремились мимо моей головы.
— Извините, — сказал он.
Я остался с Бьянкой.
— Зачем вы приехали сюда? — спросила она.
— Ищу работу.
— Вы сошли с ума!
Бьянка взяла меня за руку. У нее были теплые и сухие пальцы.
— Почему?
Струнный оркестр уже удалился из танцевального зала. Оттуда теперь доносился грохот рожков и слышалась издавна знакомая джазовая мелодия: «В настроении». Бриллиантовое колье Бьянки то и дело вспыхивало, когда она оглядывалась вокруг, налево и направо. Такое движение скорее присуще ребенку, переходящему улицу, а вовсе не красивой женщине на балу.
— Идемте! Бал! Здесь много людей. Ничего не произойдет, — сказала Бьянка, как бы стараясь убедить саму себя.
— Мы в Англии. Я здесь живу. О чем вы говорите?
Бьянка потащила меня к танцевальному залу. Я увидел пару знакомых из Пултни. Один из них помахал мне" рукой, я ответил тем же. Я думал о пустых, словно бы удивленных маленьких глазницах окон в белой стальной надстройке «Милгон Свон» в Кардиффе.
— Развлекаешься, Мик? — услышал я голос сзади.
Пальцы Бьянки стиснули мои. Она не оглянулась, лишь прошептала: «Не обращай внимания».
Я обернулся и увидел человека с бутылочно-белокурыми волосами. Он, дочерна загоревший, был молод и одет в белый смокинг с воротничком крылышками. От него несло лосьоном «После бритья», воняющим цветами вперемешку с ракетным топливом. Запах был мне знаком. И этого человека я уже видел прежде. В последний раз — когда на него набросилась восточноевропейская овчарка на верфи Джорджа.
— Грандиозно выглядишь! — сказал он Бьянке, как старой знакомой. А затем обратился ко мне: — Идем-ка с нами, ты!
— Кто вас впустил сюда? — спросил я.
Он наклонился и прошептал мне в ухо:
— У меня револьвер в кармане.
Его лицо было невозмутимо, как у монгола, но глаза излучали блеск стопроцентного психопата.
— Вы не воспользуетесь им.
— Меня, может быть, и арестуют, но ты-то будешь мертв.
Глаза его блеснули на большом невозмутимом лице, подобно веселым солнечным лучикам.
— Убирайся отсюда, Бобби!
Блондин расхохотался.
— Откуда ты знаешь его? — спросил я Бьянку.
Она стиснула мою руку — ее ладонь была влажна и горяча. Теперь рядом с Бобби стояли еще двое. Один из них — черноволосый, невысокого роста, с широкими плечами, распирающими его смокинг. Это он держал ружье там, на побережье, у лачуги Кристофа. Другим был Жан-Клод.
— Salut, beau-papa![33]— сказал Жан-Клод.
Джаз-оркестр все еще наигрывал «В настроении». Я похолодел.