В детстве мы с Саванной часто просили деда перенести его шествие в Чарлстон или Колумбию. Нам представлялось, что эти города в глазах Господа гораздо греховнее и порочнее маленького сонного Коллетона. Бабушка совершала собственное «распятие», удаляясь в спальню с бутылкой джина «Бифитер» и кипой старых номеров «Полицейской газеты», которые заимствовала из парикмахерской Фейдера. К трем часам, когда заканчивался «крестный путь», бутылка пустела, и бабушка почти на сутки впадала в коматозное состояние. В субботу она просыпалась с раскалывающейся головой и заставала деда на коленях — тот молился за ее прекрасную, но нетрезвую душу.
Самые горестные для каждого христианина часы усугублялись для Амоса созерцанием распростертого неподвижного тела жены. Бабушка использовала джин в качестве самозащиты, не желая участвовать в благочестивом действе мужа. Противоположность их характеров рождала странное благозвучие. Воскресным утром, ослабевшая после выпитого, бабушка, по ее выражению, «восставала из этих чертовых мертвых» и отправлялась вместе с дедом на воскресную службу — единственный раз в году. Наряду с «крестным путем» деда посещение церкви в этот день сделалось традиционным для Коллетона.
Оставалась пара дней до Страстной пятницы. Мы с Саванной купили в аптеке Лонга бутылку вишневой кока-колы и пошли на речную запруду. Мы сидели, потягивая газировку, и смотрели на манящих крабов[118], что ползали в речном иле.
— Опять Страстная пятница на носу, — начал я. — Ненавижу этот день.
Она улыбнулась и ущипнула меня за руку.
— Винго не мешает раз в год пережить полное унижение. Послушать, как весь город смеется сначала над дедом, потом над нами. Это закаляет характер.
Я не отрывал глаз от ползающих крабов. Их движения завораживали меня.
— Я бы не прочь отвертеться от всего этого. Отец поставит тебя торговать лимонадом, а сам будет снимать наиболее яркие эпизоды «крестного пути».
— Ох, умора, — хмыкнула Саванна. — Отец пять лет подряд снимает дедовы безумства.
— Он утверждает, что это для семейного архива. Когда-нибудь мы поблагодарим его за хронику нашего детства.
— Обязательно, — сказала сестра. — Это все, что мне нужно. Фотолетопись Аушвица. Ты, конечно же, думаешь, что мы нормальная семья.
— Не знаю, нормальная или нет. В других не жил.
— Это лечебные мастерские для чокнутых. Попомни мои слова.
Дом деда представлял собой простое одноэтажное каркасное строение, возведенное на полуакре земли у реки Коллетон и покрашенное в белый цвет с красной окантовкой. Бабушку мы застали на кухне. Она смотрела, как дед на заднем дворе возится со своим крестом.
— Вот он, — усталым хрипловатым голосом произнесла бабушка. — Ваш дед. Мой муж. Городской идиот. Весь день трудится над своей махиной.
— Что он там делает, Толита? — спросил я.
Бабушка настаивала, чтобы мы звали ее по имени.
— Колесо прилаживает, — засмеялась Саванна, подбегая к окну.
— Он утверждает, что люди не будут возражать, если шестидесятилетний мученик приделает к кресту колесо. Ведь Христу, когда он нес крест на Голгофу, было всего тридцать три. Так что в шестьдесят некоторые послабления простительны. Каждый год ваш дед все слабее и слабее умом. Видно, придется его устраивать в приют для престарелых. Не смотрите на меня так. На этой неделе приходили из дорожной полиции. Пытались забрать у него права. Говорят, что за рулем своего «форда» он опасен для жизни окружающих.
— Толита, зачем ты вышла за него замуж? — поинтересовалась Саванна. — Уму непостижимо, как два настолько разных человека уживаются вместе.
Бабушка снова глянула в окно. В стеклах ее очков отражалось все, что она видела во дворе. Вопрос Саванны застал Толиту врасплох. Я догадался, что сестра подняла одну из запретных тем, намекавших на некую тайну — на события, произошедшие до нашего рождения.