Требование вызвало немалое замешательство короля Людовика и министра Гуго де Льона. Замешательство, неожиданное для короля, который от макушки до пят был проникнут ощущением собственного величия. Ответ готовился чуть ли не месяц и был откровенно натянутым. Суть его сводилась к тому, что единственная забота короля это вернуть мир и покой в дом Мекленбургов. Затем, нимало не смущаясь, король сообщал, что «не был предупрежден о вышеозначенном браке и узнал о нем только из общей молвы». В заключение он обещал отправить «особого посланника» сьера Хейса, чтобы обсудить с принцами, каким образом «привести дело к доброму концу и ко благу и удовольствию и той, и другой стороны». Не сон ли это?
Однако Изабель, узнав о разразившемся скандале, времени терять не стала. В то время как ее супруг предавался печали, не зная, что еще ему предпринять, она засучила рукава и ринулась в чернильную битву. Взяв перо и окунув его в чернильницу, она не замедлила изложить свою точку зрения на происходящее, адресовав письмо супругу:
«(…) Я пишу вам письмо, благодаря которому вы убедитесь, что император выполнил свой долг, и если вы выполните свой, то я не останусь в том ложном положении, в каком оказалась. Вы знаете, сударь, и я вам об этом уже говорила, что буду гневаться до тех пор, пока мое ложное положение будет длиться. Постарайтесь, чтобы все закончилось как можно скорее, и я бы снова следовала присущему мне стремлению быть вашей покорной служанкой»[40].
В постскриптуме она прибавляла, что «из достоверных источников знает, что шведы в заговоре с Мекленбургами-Густров и толкают их на несправедливые требования с тем, чтобы самим этим воспользоваться».
Письмо озаботило не только герцога Кристиана, но и господина де Льона, потому что несколько дней спустя стало известно, что в княжестве начались беспорядки. Кристиан был подавлен «столькими злоключениями». Его меланхолия вывела супругу из себя.
— Надеюсь, вы не будете сидеть сложа руки, плача и жалуясь на несправедливость людей и жестокость подданных? Вам необходимо что-то предпринять!
— Но я уже сделал все, что мог, до нашей свадьбы, и, когда уезжал из Мекленбурга, все шло как нельзя лучше.
— Не знаю, что вы называете «как нельзя лучше», и подозреваю, что ваш взгляд замутнен закравшимся непониманием. На каком языке говорят вандалы?
— На добром немецком, как все остальные немцы.
— А я имею смелость думать, что это какой-то особый язык, раз шведы постоянно вмешиваются в ваши дела. В любом случае ясно одно, что только вы лично можете уладить возникшие недоразумения. Поэтому просите у короля отпуск и отправляйтесь в путь.
— Надеюсь, по крайней мере, что и вы отправитесь со мной. Ваша красота, обаяние, изящество окажут чудодейственное влияние на людей, которые, возможно, несколько грубы…
— Окажут, если только они не забросают меня камнями, как блудницу из Евангелия, поскольку я не являюсь вашей законной супругой. Но если вы желаете остаться вдовцом, то ваше предложение безусловно стоит принять.
— Изабель! Как вы можете быть такой жестокой! Неужели вы сомневаетесь, что я вас обожаю?
— Вам предоставилась возможность доказать мне это! Сделайте так, чтобы ваши подданные признали меня, и я без малейших колебаний приеду к вам. Цветы я люблю больше мощеных мостовых.
Но, как известно, беда не приходит одна. Чуть ли не в тот же день стало известно, что указом императора и с согласия матери Кристиана, вдовствующей герцогини, у него отбираются все имения, в то время как шведы в союзе с герцогом Саксонским, его близким родственником, осадили одну из его крепостей.
Дождаться можно было только бо́льших бед. Кристиан бросился к Людовику, поведал ему о трагических событиях в княжестве, собрал людей, поцеловал жену и вскочил в седло, чтобы лететь на помощь своим подданным. Уезжая, он не забыл оставить Изабель как своей жене и герцогине Мекленбургской доверенность, которая должна была помочь ей защитить свои интересы в очередном процессе по поводу наследства. Маршал д’Альбре снова претендовал на владение замком Шатильон, который «мог быть занят только герцогиней де Шатильон», тогда как немецкая и вандальская принцесса не имела на него никакого права. А поскольку последняя наследница дома Шатильон-Колиньи госпожа де Ла Сюз по-прежнему отказывалась возвратить ему пятьсот тысяч ливров, то он требовал, чтобы замок был выставлен на продажу.
40
Своеобразная орфография герцогини лишает ее послания присущего им драматизма, поэтому я сочла необходимым исправить ее. (