Поначалу он ограничивался любезными внушениями. Но вскоре он прекратил эти бесполезные увещевания и обрушил на головы виноватых — он в этом, разумеется, не сомневался — поток оскорблений и упреков. Генриетта с поистине английской флегмой ограничилась насмешливой улыбкой, высокомерно передернув плечами. А граф де Гиш вспылил. И забылся настолько, что повел себя с принцем как с просто-напросто мужем, у которого разум затмился от ревности.
Обезумев от ярости, Месье бросился к королю, желая получить от него указ, который надолго отправит оскорбителя в Бастилию!
Но король глубоко чтил семью маршала де Граммона. Он постарался успокоить брата.
— За какое преступление? За пустые слова, брошенные в минуту гнева, в которых граф де Гиш уже раскаивается… Причем, я уверен, совершенно искренне!
— У меня возникло другое впечатление!
— Разумеется. Но поверьте, ничего страшного не случилось. Успокойтесь, брат, прошу вас! Даю вам обещание, что я поговорю с Мадам. А что касается де Гиша…
— Вы оставите его в покое, чтобы он продолжал посылать записки, устраивать серенады, одним словом, ухаживать за моей женой, выставляя меня на посмешище!
— Никому и никогда я не позволю выставлять моего брата на посмешище, — с необыкновенной серьезностью произнес король. — Он отправится в свои владения и будет жить там до тех пор, пока не научится чтить вас, как вы того заслуживаете!
Час спустя юный граф с отчаянием в душе покидал Фонтенбло. А Людовик на следующее утро сделал выговор невестке во время прогулки тет-а-тет поутру. Очаровательная и лукавая Генриетта поначалу высказала все свои обиды из-за несправедливых подозрений Месье, а затем поблагодарила деверя, сделав признание, что вздохнет с облегчением, отдыхая от обременительной любви, которая не находила отклика в ее сердце, счастливо расцветающем в теплых лучах поднимающегося на небосклон солнца…
Лепет прелестных уст растрогал Людовика до глубины души. С этой минуты молодые люди проводили вместе все свободное время, какое оставалось у Его Величества от государственных дел. Мадам одержала полную победу. Король и невестка беззастенчиво выставляли напоказ свои отношения, которые совершенно очевидно были обоюдной страстью.
Понимая, какой нелепостью будет требовать объяснений от своего царственного брата, Месье, затворившись некоторое время в своих покоях, решил обратиться за помощью к матери. Только у нее было достаточно власти и авторитета, чтобы образумить старшего сына. Несколько успокоенный своим решением, Месье, продолжая кипеть гневом и обидой, поспешил в материнские покои, не объявляя о себе, и чуть было не сбил с ног Марию-Терезию, которая как раз выходила от свекрови. Ее покрасневшие от слез глаза говорили сами за себя. Но Филиппу было не до чужих слез.
— Сестра, — обратился он к Марии-Терезии, — я пришел к матушке с жалобой, считая, что с вами и со мной очень плохо обходятся. Надеюсь, на этот счет мы с вами в совершенном согласии. Я намерен положить этому конец и собираюсь уехать в мой замок Сен-Клу, где я полный хозяин!
— Ваш отъезд очень огорчит матушку, — ответила молодая королева. — Сегодня утром она не очень хорошо себя чувствует, и я сожалею, что пришла досаждать ей своими горестями.
— Думаю, сожалеть об этом не стоит. Пойдемте вместе со мной. Если матушка будет знать, что мы с вами заодно, это укрепит ее желание отстоять наши интересы.
Не ожидая ответа, Филипп взял невестку за руку и повлек за собой.
Через четверть часа они втроем вышли из покоев. С одной стороны от Анны Австрийской шла Мария-Терезия, и глаза у нее покраснели еще больше, с другой шел Филипп, цедя что-то сквозь зубы. Лицо королевы-матери было непривычно суровым особенно в этот утренний час. Все трое направлялись в часовню к мессе. Мадам на мессе не присутствовала. Принцесса де Монако сообщила, что у Генриетты температура, она кашляет, и поэтому осталась в постели.
— Мы не замедлим зайти к ней, чтобы поддержать и полечить, — пообещала королева-мать, и многообещающий тон ее сулил довольно горькие лекарства.
Затем она отправила госпожу де Мотвиль к королю с просьбой навестить ее, когда у него будет свободное время.
В глубине души Анна Австрийская была даже довольна, что ей, наконец представился случай немного образумить безрассудную, кипящую избытком сил молодежь, которая того и гляди оставит на обочине своей бурной жизни и ее, и королеву-невестку. Она не сомневалась в привязанности сыновей, но прекрасно понимала, что из-за плохого самочувствия[31] не представляет большой привлекательности для двора, жадного до веселья и развлечений.