— Я люблю тебя, Эли.
— Не верю. В твоих жилах течет не кровь, а вода.
— Послушай, как бьется мое сердце. Как у птицы…
— Это от страха. Скажи, у тебя был мужчина?
— Эли!
— Прости меня, Каталина.
Оба замолчали. Эли снова положил голову на ее колени и закрыл глаза. Она склонила голову. Его дыхание было ровным и спокойным. Вдруг он открыл глаза и улыбнулся.
— Я не сплю.
— Спи, Эли. Еще есть время.
— Я не могу спать.
— Я спою тебе песенку, хочешь?
Эли кивнул, и она запела тихим дрожащим голосом:
Каталина перестала петь.
Первый луч солнца упал на перекладину налоя.
Они обнялись в последний раз и расстались без слов. В дверях Эли обернулся. Каталина трижды перекрестила его…
Конфирмация
После ночного дождя утро было ясным, свежим и солнечным.
Эли знал, что Каталина смотрит в окно, но головы не поднял.
Его шаги звенели по каменным плитам. На хозяйственном дворе было пустынно, поблескивали лужи.
Лошадь встретила его радостным ржанием. Когда он приблизился и хотел потрепать ее по холке, она схватила зубами его рукав.
— Успокойся, Лайл.
Лошадь была мокрая, он вытер ее пучком соломы, надел седло. Переметные сумки остались в алькове под постелью. В них было спрятано прощальное письмо.
Эли пристегнул подпругу и вывел Лайл за уздечку.
Каталина все еще стояла у окна. Он обернулся и помахал ей рукой.
Возле дома его ждал Нафтали с тремя товарищами.
— Чудесный сегодня день, — сказал Эли.
— Да, ваша милость, — согласился Нафтали.
— Что слышно в баррио? — спросил Эли.
— Да вот, первых зеленщиков завернули домой, — ответил Нафтали.
— Надеюсь, других не будет.
— Мужчины собираются на первое богослужение в синагогу. А там останутся на второе, а потом и на конфирмацию.
— Вы получили оружие от Хосе Мартинеса?
— Да, ваша милость.
— Надеюсь, он не поскупился?
— Нет, дал больше, чем у нас людей.
— Не беда, люди найдутся. На сегодня нам хватит пятерых… — Эли внимательно пригляделся к трем товарищам Нафтали.
Были они рослыми, с широкими лицами и плоскими носами. Двое носили маленькие кудрявые бородки, а у третьего волосы на подбородке только начинали пробиваться. Все трое были рыжими.
— Это три брата, два старших — близнецы. Работают у меня. Когда-то в баррио можно было подковы ковать, но нынче коней нет. Разрешено только мулов держать. Нынче мы куем лишь узорчатую решетку или прутья для балконов и окон. Ребята сильны, как Самсон, и каждый из них может ослиной челюстью убить филистимлянина[148]. Да к тому же умеют владеть оружием и аркебузами, которые камни мечут.
— Аркебузами? Зачем нам аркебузы? — спросил Эли.
— Нам, может, и ни к чему, но они умеют с ними обходиться. В кастильском войске служили. Два старших добровольно пошли на войну с берберами под Гранадой. Были там два года, недавно вернулись.
— Мир вам, братья, — сказал Эли.
— Мир тебе, — ответили все трое.
Из-за синагоги выскочила ватага ребят. Это был Видаль и его товарищи.
— Видаль? — удивился Эли.
— Мы прибыли на призыв, — сказал Видаль.
— Кто вас призвал? — спросил Эли.
— Призыв был ко всем. Мужчины — в синагогу. Женщины и дети — сидеть дома. — Видаль положил руку на эфес кинжала, подаренного ему Эли.
— Идите-ка домой.
— Мы не дети, а уж тем более не женщины! — Видаль выставил вперед левую ногу.
— Нас пятеро, и на сегодня этого хватит, — сказал Эли.
— «Сделаем и пойдем»[149], — ответил Видаль строкой из Библии.
— Возьми их с собой, — Эли обратился к Нафтали: — Пусть помогают поддерживать порядок.
— Порядок? — спросил Видаль, посмотрев на своих ребят. — Как это… — порядок?
— А вот так, — ответил Эли.
Расстались на площади Давида Кимхи.
Эли проехал верхом улицу ибн Габироля и прилегающие переулки. Из дворов выбегали дети, женщины, махали руками.