Как-то ночью, между сном и явью, Хеорренде пригрезилось, будто бы увидел он на плавучей льдине огромного белого медведя, который встал на дыбы и стал махать на них лапами. Полный страха, не зная, что бы это могло значить, Хеорренда спросил капитана, и тот сказал, что это означает, что погода ухудшится и что поднимется буря. С востока пойдет снежный буран. Так и случилось, поскольку дно океана тряслось от содроганий Океанского Жернова и корчилось в тисках колец Мирового Змея. И стало казаться, что всех на корабле поглотят воды озера китов.
— Смерть нашу предвижу! — причитал скоп, вертя в руках рунный посох. — Души наши трепещут между этим миром и иным! Обречены мы погибнуть на мрачном Севере, мороз, холод и ужас окружают нас!
С сердцем, почти остановившимся от страха и леденящего холода, Хеорренда распахнул свою словосокровищницу ветрам и произнес следующий геалдор:
Жестокий, режущий северный ветер срывал слова с уст Хеорренды, внезапно разом обрушились на мореходов жесточайшая из непогод и мрачная ночь. Но когда смерть, казалось, уже стояла рядом, из глубин морских перед ними явился белый кит. Он заплясал на волнах и повел их вперед — целыми и невредимыми прошли они через множество опасных проливов, в обход рифов с острыми как бритвы хребтами. За спиной этого кита море вокруг пенновеичанного корабля становилось спокойным, и его окованный железом нос с головой змея легко и быстро скользил по течению. И вышло так, что море несло их на приливной волне, пока не достигли они одинокого залива, где прибой омывал берег земли скриде-финнов. Нет на земле более северного края, чем этот, нет места холоднее; отклоняется ли дальше берег к востоку или море врезается в сушу — люди не знают.
Там искусный в песнях морестранник и высадился. Укрыв драконью голову на носу своего быстрого судна, чтобы духи этой земли, кишевшие на каждом холме и каждом мысу, не испугались ее разверзнутых челюстей, он встал на якорь. На промерзшем берегу нашел он скриде-финнов, разделывавших тушу огромного кита в пятнадцать эллов[164] длиной у пылающего костра. Поначалу скопу трудно было понять, люди ли это вообще или чудища, ибо одеты они были в шкуры диких зверей, сшитые жилами. Более того, казалось ему, что они лают и рычат друг на друга, а не разговаривают человеческим языком. Тем не менее скриде-финны радушно приняли Хеорренду и его спутников, поскольку на его корабле был груз янтаря и меда из Эстланда и другие дары, милые сердцу беормов и скриде-финнов, что живут севернее всех людей.
Скоп и его спутники некоторое время прожили в шатрах скриде-финнов, ожидая знака. Ведь на этом крае лежала вечная ночь, и лишь по движению звезд люди отмечали время. Так Хеорренда провел тридцать пять ночей в шатрах скриде-финнов. Наконец настал день, когда с некой высокой горы приехал человек верхом на олене и принес весть о том, что солнце через пять дней вернется.
Скриде-финны обрадовались и стали готовиться к обрядам в честь возвращения дневного света. В девятом часу того дня Хеорренда, стоя у входа в шатер, увидел, что к нему приближается старый седой волк. Тогда он вошел внутрь, надел малицу из шкуры морского котика с капюшоном и снегоступы. Попрощавшись с милыми своими спутниками, он отправился вслед за волком по снежной равнине.
Пять дней шел Хеорренда один, если не считать его волка-провожатого, через ту снежную пустыню, которую скриде-финны зовут Похьянмоа[165]. А на пятый день над лесами на юге показался край солнца. Похьянмоа — бесформенный мир, промерзший и пустой, царство Пакканена[166] с ледяными пальцами, чье дыханье — острый, как нож, ветер. Бродит он вдоль берегов Похьянмоа, замораживая заливы и озера, покрывая льдом берега моря. Долго не замораживал он всего моря, но с приближением поэта рассвирепел он — поначалу просто злился, а затем стал мрачным и опасным.
Тогда все вокруг совсем замерзло — крепка морозная мощь Пакканена. Он намораживает лед в руку толщиной, наваливает снега глубиной во всю длину лыжной палки. Он приморозил корабль Хеорренды к промерзшему берегу и морозил шатры китобоев, пока кожа не стала твердой, как сосновая доска. Затем Пакканен решил взяться и за самого Хеорренду и пустился в погоню за ним по горным проходам, требуя отдать нос и пальцы на руках и ногах. Смех его слышался в звоне сосулек, в треске камней и сосновых ветвей. Шел он по следу снегоступов поэта.
Гонясь за своей жертвой, Пакканен останавливался, чтобы заморозить болота, вмораживать камни в землю и холодом спаивать все в один единый лед. Ивы дрожали и застывали, из осин вымерзала горечь, с берез сползала кора. Скалы становились словно железо, горы — словно сталь, замерзали водопады. Поселения скриде-финнов, беормов и тер-финнов заваливал он толстым слоем снега, а под снег запускал свои пальцы, примораживая котлы к очагам, а руки женщин — к тесту, остужая угли в очагах. Он вползал все дальше, замораживал молоко в овечьем вымени, жеребенка в животе у кобылицы, младенца в материнском чреве.
Хрипло смеялся Пакканен под серебряной луной среди сверкающих льдов. Смеялся он над Хеоррендой, следуя за ним по пятам, завывая у него над ухом. Он дул, ревел среди сосен, плясал над трупами берез, прыгал среди ольховин. Он носился над болотами, превращая трясину в твердую равнину. Затем он взлетел и ворвался на горный склон, и корчилась трава там, где проходил он, утаптывая поля. С деревьев обгрызал он листья, выщипывал бутончики у вереска, сдирал с лиственницы чешуйчатую кору, обламывал ветки у сосен.
Хеорренда почувствовал, как ледяные пальцы Пакканена хватают его за пятки, пощипывают за уши, дергают за нос. Он поглубже спрятал голову в теплый мех морского котика и пошел дальше по волчьим следам Дыханье его провожатого висело в холодном воздухе, как дым от костра, серый мех его блестел от мороза. И в ветре, что свистел в его ушах, услышал Хеорренда насмешливые похвальбы Пакканена:
— Знаешь ли, кто я, наслышан ли о моей славе? Все знают мой род, знают о том, как воспитывали меня! Среди ив родился Пакканен, родился он в березовой роще, за шатром Лаппалайнена — негодный отец, бесстыжая мать! Кто вскормил Пакканена, взрастил его, того, чья мать не имела молока, потому как не было у нее грудей? Змея вскормила Пакканена, вынянчила его, змея с грудями без сосцов и без молока! Северный ветер унес его наверх, ледяной воздух качал его в своих потоках в сплетении ивовых ветвей над вздыхающими трясинами болот. Холодно дыхание Пакканена над Похьянмоа, холоден змеиный приемыш, и холодную весть прошепчет он ушам твоим, пальцам твоим, твоим набитым снегом башмакам из оленьей шкуры, в ледяные пещеры твоих легких, о странник пустынной земли!
Хеорренда спешил вперед, стискивая свой рунный посох, закрыв слух от дразнящих речей демона, призывая своих богов защитить его от длиннопалого Чародея Похьянмоа. Он чувствовал, что близок к смерти, не к той, что ведет к высоким вратам сверкающего чертога Ведена, а к смерти здесь, на скрипящем снегу равнины, смерти, за которой извивается река Туонелы[167], где сын Туони с узловатыми пальцами и железными ногтями затаскивает людей в трясину, где в жиже плодятся жабы и кишат пресмыкающиеся. Он устал, слабел, задыхался от холода. Он увидел, как по снежной равнине приближается к нему снежное облако, так же быстро, как Пакканен настигает его сзади. Посмотрел он на восток и на запад, на юг и на север. Спасенья не было, ибо небо побелело от снега, бела была земля, и не было ни низа, ни верха, ни востока, ни запада на безликих, безжизненных просторах Похьянмоа. Мало что мог сделать Хеорренда, но больше всего он боялся Пакканена и потому продолжал идти следом за волком. Вскоре настигла его снежная волна, и буран поглотил его.
165
Похьянмоа — видимо, то же, что и Похьола. В карельской и финской мифологии северная страна, обитель людоедов. Расположена там, где земля смыкается с небом, ассоциируется с загробным миром.