Сказка V
Мадонна Модеста, жена мессера Тристано Панкетто, добыла в молодости от бессчётных своих любовников великое множество башмаков, а затем, с наступлением старости, раздаёт их в уплату за утехи любви слугам, грузчикам идругим простолюдинам самого последнего разбора
Неправедно нажитое богатство и добытое нечестными путями добро чаще всего удерживаются недолго, ибо, по воле господней, уходят той же стезёю, какою пришли. Это и случилось с одной жительницей Пистои {109}, о которой, будь она столь же благонравна и благоразумна, как была беспутна и безрассудна, быть может, и вовсе не стали бы говорить, как говорят ещё и поныне. И хотя сказка, которую я намерена вам рассказать, не очень-то лестна для нашей сестры, так как навлекает на нас бесчестие и позор, пятнающие и чернящие доброе имя и тех, кто живет благопристойно и скромно, всё же я её расскажу, ибо она, может статься, - говорю для того, кого это касается, - послужит при случае небесполезным предупреждением о том, что водить знакомство подобает лишь с женщинами порядочными и избегать распутных, предоставив им оставаться при своём гнусном и омерзительном поведении.
Так вот, достопочтенные дамы, в Пистое {110}, древнем городе Тосканы, жила в наше время одна молодая особа, прозывавшаяся мадонной Модестой; это имя, однако, ей не подходило {111} из-за её достойных порицания нравов и бесстыдного поведения. Была она весьма привлекательна и мила, но происхождения низкого, и имела мужа, которого звали мессером Тристано Цанкетто {112}вот его имя было поистине прямо по нём, - человека общительного и порядочного, но целиком отдавшегося своим торговым делам и немало преуспевавшего в них. Мадонна Модеста, бывшая по природе своей самою любовью и лишь о ней одной только и помышлявшая, видя перед собой мужа-купца, поглощённого своею торговлей, пожелала начать новое торговое дело, о котором мессер Тристано не должен был знать. И располагаясь всякий день развлечения ради то на одном, то на другом балконе своего дома, она пристально разглядывала проходивших по улице и, скольких молодых людей среди прохожих ни замечала, всех завлекала своими взглядами и ужимками, распаляя их любовным желанием. И таково было её старание наладить свою торговлю и с неустанным усердием заниматься ею, что во всём городе вскоре не осталось ни одного юноши, будь то богач или бедняк, знатное лицо или простолюдин, который не жаждал бы заполучить, отведать её товара. Добившись широчайшей известности и всеобщего поклонения, мадонна Модеста в конце концов решила за скромную мзду угождать всякому, кто бы к ней ни явился, и за свою благосклонность она не хотела от них никакой иной платы, кроме пары обуви, которая была бы под стать положению и званию тех, кто предавался с нею любовным утехам. Таким образом, если наслаждавшийся с нею любовник был человеком знатным, она требовала с него бархатных башмаков; если то был простолюдин - крытых тонкою тканью, если ремесленник - кожаных. Посему у славной женщины был столь великий наплыв посетителей, что её лавка никогда не пустовала.
И так как мадонна Модеста была молода, пригожа и соблазнительна, а плата, которую она брала, была невелика, все пистойцы валили к ней валом и охотно тешились с нею, вкушая венчающие любовь вожделенные наслаждения. Своими столь милыми её сердцу трудами и потоками пота мадонна Модеста заработала столько обуви, что заполнила ею просторнейший склад; этих башмаков, и притом всякого качества, было у неё столько, что доведись кому-нибудь перерыть любую обувную лавку в Венеции, он бы в ней не нашёл и третьей части того, что лежало у неё в складе. Случилось так, что её мужу, мессеру Тристану, понадобилось помещение склада, чтобы сложить в нём некоторые товары, как нарочно доставленные ему тогда с разных сторон, и, призвав мадонну Модесту, свою обожаемую жену, он попросил у неё ключи от этого склада. Лукаво помалкивая и ни в чём не признавшись, она вручила их мужу. Тот отпер склад и, рассчитывая найти его пустым, увидел, что он забит башмаками - как мы уже говорили - различного качества. Это его вконец изумило, ибо ему было никак не понять, откуда взялось такое обилие всевозможной обуви. Позвав жену, он спросил, откуда взялось то несметное количество башмаков, что находится в складе.
Находчивая мадонна Модеста ответила: "Чему вы удивляетесь, мессер Тристано, муж мой? Или вы полагали, что вы единственный купец в нашем городе? Бесспорно, вы глубоко заблуждаетесь, ибо и женщины знают толк в искусстве наживать деньги. И если вы оптовый купец и ворочаете большими делами, то я довольствуюсь этими малыми и поместила мои товары в складе и держу их под замком, дабы они были в сохранности. Итак, занимайтесь со всем рвением и усердием вашей торговлей, а я с надлежащим старанием и увлечением буду неустанно заниматься моей". Мессера Тристано, каковой решительно ничего не знал и ни о чём не догадывался, немало порадовал недюжинный ум и несравненная оборотливость его находчивой и благоразумной супруги, и он одобрил её затею, пожелав ей и впредь не охладевать к делу, которое она начала. Итак, мадонна Модеста, продолжая тайком свою любовную пляску и отменно ведя столь обильную радостями торговлю, стала обладательницей такого богатого собрания башмаков, что могла бы снабдить ими с лихвой не только Пистою, но и любой самый что ни на есть большой город.
Пока мадонна Модеста была молода, соблазнительна и пригожа, торговля её никогда не хромала, но поскольку всепожирающее время властвует надо всем и устанавливает начало, середину и конец всему сущему, то и мадонна Модеста, некогда свежая, пухленькая и прелестная, сменила облик, но не любострастие своё и свой нрав: её перья слиняли и облезли, лоб избороздили морщины, лицо стянулось и съёжилось, глаза стали слезиться, а груди сделались столь же дряблыми и пустыми, как бычий пузырь, из которого выпущен воздух, и, когда она улыбалась, лицо её до того сморщивалось и корчилось, что всякому, кто тогда пристально смотрел на неё, становилось смешно, и это зрелище доставляло ему изрядное удовольствие. И вот мадонна Модеста волей-неволей превратилась в седую старуху, и больше не было никого, кто бы её любил и за нею ухаживал, как в прежние времена, и, видя, что поступление к ней башмаков быстро идёт на убыль, она сильно печалилась про себя и горевала. И так как с ранней юности и вплоть до этого часа она предавалась мерзкому блуду, врагу тела и кошелька, и сроднилась с ним и привыкла к нему, как ни одна женщина на всём свете, не существовало ни средства, ни способа, которые могли бы избавить её от столь пагубного порока. И хотя живительной влаги, благодаря которой принимаются, набираются сил и идут в рост все растения, день ото дня становилось всё меньше и меньше, мадонну Модесту всё же не оставляло желание удовлетворять свою преступную и безудержную похоть.
Увидав, что она начисто лишилась преклонения молодёжи, что стройные и прелестные юноши не расточают ей, как некогда, ни ласк, ни льстивых речей, мадонна Модеста измыслила нечто новое. Расположившись у себя на балконе, она начала пожирать глазами всех проходивших тут слуг, грузчиков, крестьян, метельщиков улиц и праздношатающихся бездельников, и кого ей удавалось завлечь, тех ради ублаготворения своей плоти она впускала к себе и от них получала привычное наслаждение. И если в прошлом в награду за своё ненасытное любострастие она требовала с возлюбленных, сообразно их званию и положению, по паре тех или иных башмаков, то теперь, напротив, в качестве возмещения за труды сама вручала по паре их всякому проявившему наибольшую неутомимость и сумевшему наилучшим образом ей угодить. Так мадонна Модеста дошла до того, что к ней стали валить все самые гнусные подонки Пистои, кто, чтобы получить удовольствие, кто, чтобы насмеяться и поиздеваться над нею, а кто и ради того, чтобы заработать вручаемую ею позорную плату. Прошли немногие дни, и склад, который был полон обуви, почти опустел.
Случилось так, что мессер Тристано пожелал однажды тайком поглядеть, как идёт торговля жены, и, взяв, без её ведома, ключи от склада, отпер его. Войдя внутрь, он обнаружил, что почти все башмаки куда-то исчезли. Не сразу справившись с охватившим его изумлением, он принялся размышлять, куда же подевала его жена столько пар обуви, находившейся в складе; и, решив, что жена, бесспорно, их сбыла и загребла кучу золота, внутренне немало утешился, представив себе, что какую-то долю он сможет употребить на своё дело. Призвав мадонну Модесту, он обратился к ней с такими словами: "Модеста, благоразумная и рассудительная супруга моя, сегодня я отпер твой склад, желая осведомиться, как идёт твоя отменно налаженная торговля, и полагая, что с той поры, как я впервые увидел твои товары, и до этого часа количество башмаков увеличилось, обнаружил, что, напротив, их стало намного меньше, и это изрядно меня удивило. Но подумав затем, что ты их продала и что вырученные от их сбыта деньги у тебя на руках, я успокоился. Ведь они - если всё обстоит действительно так - нешуточный капитал".
109
...больше того, государыня... - Во вступлении к "Приятным ночам" Тревизец назван "давним другом семьи Оттавиано Сфорца Бенедетто из Тревизо". Из его обращения к Синьоре "государыня" следует, что он был у неё в феодальном подчинении.
111
...это имя, однако, ей не подходило... - Модеста - по-итальянски, "скромная", "скромница".
112
Цанкетто - по-итальянски, "лапка" (очевидно, Страпарола считает, что имя Панкетто было "прямо по нём" ввиду его ласковости и обходительности).