Рафи счел эту затею безумием. Казнью ничего не исправить, станет только хуже, хотя куда уж хуже. И все же при виде обезображенного тела Уоллеса у Рафи внутри все скрутило от ярости, отвращения и разочарования. Он-то считал Кочиса человеком чести, однако ошибся. Вождь отдал на растерзание человека, которого называл другом.
Надругательство над телом имело особый сакральный смысл, непонятный для Ирвина с Бэскома. Апачи верили, что человек отправляется в мир иной в том виде, в котором умер. Индейцы обрекли Уоллеса на то, что его дух навеки останется обезображен.
«Да будьте вы, апачи, прокляты за это», — думал Рафи.
Солдаты принялись распутывать веревки, которыми были перехвачены ящики и мешки в фургоне.
— Коллинз, вы вроде немного говорите на испанском? — прищурился Ирвин. — Объясните этим дикарям, что их казнят в отместку за убийство наших людей.
— Но они их не убивали, — сообщил Рафи очевидный факт.
— Просто переведите то, что я сказал.
— А как вы поступите с женщиной и двумя детьми?
Судя по выражению лица, Ирвин уже был готов устроить Рафи выволочку за препирательство и вопросы, но вовремя вспомнил, что Коллинз — не солдат и ему не подчиняется.
— Будь моя воля, я бы передавил их как гнид, — бросил доктор, — но лейтенант Бэском считает, что их следует отпустить. Мне кажется, ему хочется поскорее от них избавиться.
Он даже не желал вешать трех родичей Чейса, но я его переубедил.
Рафи так и подмывало сказать: если бы здравомыслие проснулось в Бэскоме десять дней назад и он отпустил заложников на волю, всех этих ужасов не было бы. Взяв себя в руки, Коллинз направился к шестерым апачам, бесстрастно наблюдающим за происходящим. У него сложилось впечатление, что игра в карты или новая лошадь заинтересовали бы их куда больше. Перекидываясь шутками и смеясь, солдаты стали делать петли на концах веревок. Один из них забрался на облучок фургона и закинул первую веревку на сук. Теперь пленники следили за приготовлениями с куца большим напряжением, чем раньше.
Еще один солдат взял в руку поводья и потянул мулов в упряжи, чтобы подвинуть фургон и позволить своему сослуживцу перекинуть через сук еще одну веревку, в полутора метрах от первой. Затем фургон отогнали к соседнему дереву.
— Вас собираются убить, — пояснил Рафи.
Койюндадо сделал шаг вперед. Он был столь же хорошо сложен, как и Кочис, хотя уступал брату в росте и гармоничности черт лица. Рафи чувствовал исходящую от него опасность. Она ощутимо выделяла Койюндадо даже среди апачей, которые сами по себе представляли опасность.
— Де гарроте? — спросил Койюндадо и приложил ладонь к шее чуть повыше ожерелья из серебряных кончос. — Нас удавят?
— Си[55].
— Тиранос[56], — промолвил индеец.
— Они хотят, чтобы их расстреляли, — заявил Рафи, повернувшись к Ирвину с Бэскомом.
— Какая им разница?
— Дело в самолюбии. Если они умрут в петле, то целую вечность будут ходить на том свете с растянутыми шеями.
— Растянутые шеи на том свете их будут волновать в самую последнюю очередь, — отрезал Ирвин. — Расстреливать мерзких воров и убийц? Больно много чести!
Рафи перевел, хотя приговоренные по тону уже сами догадались о смысле сказанного.
— Энтонсес, данос пульке.
— Они просят виски, — перевел Рафи.
— У нас тут не питейное заведение. — Ирвин замахал руками на солдат, чтобы те поторапливались.
— Но импорта[57]. — Койюндадо со связанными за спиной руками помотал головой, словно смерть для него была не страшнее назойливой мухи. — Недавно я убил двоих мексиканцев, — добавил он по-испански, — я и так доволен.
Солдаты подвели семь лошадей из разных упряжек. Руки у апачей были связаны, поэтому солдаты помогли индейцам забраться в седла. Каждую лошадь поставили под петлю. Один из солдат вскочил на седьмую лошадь и подъехал к приговоренным. Всякий раз он делал одно и то же: накидывал каждому петлю на шею, а другой конец веревки привязывал к луке седла. Рядовой поглядывал на пленников с опаской, будто страшась, что апачи, несмотря на связанные руки, как-нибудь изловчатся и убьют его.