Старший из команчеро, закончив торговаться с Лозен, повернулся к Викторио и обратился к нему на причудливой смеси испанского, наречия апачей и языка жестов:
— Хефе [58], у нас для тебя подарок.
Торговцы подтащили за веревку Седраха Роджерса. Конец веревки был свит в петлю, затянутую на шее подручного кузнеца, а руки ему связали за спиной. Он едва не падал — ему мешал идти путающийся в ногах мешок, из которого Седраха, по всей видимости, только что вытащили. Роджерс вырывался, всхлипывал и молил о пощаде, однако его слов никто не понимал.
Команчеро небрежно махнул рукой в сторону пленника:
— Этот койот — охотник за скальпами. Возможно, кто-то из твоих принял смерть от его руки. Он убил старика и старуху из нашего народа — после того как они его накормили и приютили. Мы собирались его подвесить вверх ногами и оставить подыхать, но… — Торговец пожал плечами и великодушно закончил: — Потом мы решили порадовать подарком нашего доброго друга Викторио.
— Десять лет назад он жил в деревне старателей, — прошептала Лозен на ухо брату. — Когда он был пьян, я забрала у него патронташ.
— Я его помню, — кивнул Викторио. — Он был подручным пэш-чидину — заклинателя железа.
— Он уже тогда был дурным человеком, — бросила Лозен. — И с тех пор не изменился.
Викторио взял веревку и протянул ее Говорливому и Чато. По штанам Роджерса, и без того грязным и вонючим, начало расползаться влажное пятно. Команчеро просиял. Судя по всему, ему ужасно хотелось задержаться и посмотреть, что пьяные апачи сотворят с собирателем скальпов. Конечно, оставаться не слишком благоразумно, но какое же увлекательное действо сейчас начнется!
Кое-кто из апачей уже успел откупорить купленные у торговцев бутылки с иульке и начал вовсю хлебать их содержимое, а команчеро прекрасно знали, что находиться рядом с пьяными апачами опасно. Щелкая кнутами и изрыгая самые жуткие из проклятий, они скрылись за поворотом дороги, оставив после себя облако пыли и отголоски рева мулов.
Викторио и Лозен пошли прочь, не желая видеть, как соплеменники поступят с собирателем скальпов. Увы, они по-прежнему слышали его вопли, и потому им пришлось оседлать коней и отъехать подальше, где крики звучали не громче хриплых голосов чачалак[59].
— Что ответил Длинношеий на предложение Чейса изгнать бледнолицых? — спросила Лозен.
— Он сказал, что находится в ссоре с мексиканцами, а не с бледнолицыми, но все же готов нас выслушать.
— Будете держать совет в деревне Длинношеего?
— Нет. Чейс считает, что на этот раз ему потребуется куда больше помощи духов. Он хочет отправиться в самое святое место и вести переговоры там.
— В Бесконечный каньон? — Лозен всю свою жизнь слушала рассказы об этом ущелье и гадала, суждено ли ей увидеть его своими глазами. Мексиканцы называли его Барранка-де-Кубре — Медным каньоном.
— Он такой огромный, что в него поместится весь мир, — улыбнулся Викторио.
Лозен кинула взгляд на белые облака, плывущие по лазоревому небу, и подошла к обрыву, встав так, что носки ее мокасин выступили за край. Девушка посмотрела на раскинувшуюся внизу широкую долину. Ей подумалось, что если она вдруг сорвется, то будет падать до самого заката.
Долину покрывали густые зеленые леса. Над серебристой лентой реки, змеей вьющейся по земле, клубился туман — белый, как плывущие в поднебесье облака. Племя Длинношеего называло Сьерра-Мадре Синегорьем — и теперь Лозен понимала почему. С расстояния сочная зелень лесов меняла цвет сперва на голубой, а потом и темно-синий, четко выделяясь на фоне неба. Девушку потрясли богатства, размах и красота края, в котором она оказалась. На фоне этого величия она чувствовала себя букашкой, что карабкалась вверх по ее мокасину.
Викторио уверял, что здешние земли не являются Счастливым Краем, в который уходят души умерших, но кто знает, вдруг он ошибается? Может, сейчас Лозен стоит на пороге того самого мира, где души усопших обретают свой приют? Все души, что отправились в свой последний путь с тех пор, как старина Койот выпустил Смерть из мешка, запросто могли уместиться и в этой долине, и во многих других, что примыкали к ней. Лозен представила, как призраки охотятся, играют, занимаются любовью, танцуют, смеются и травят байки. Она представила свою мать, отца, маленького братца в этом краю, где не знают холода, голода, страха, печали и боли.
Она пошла вдоль утеса, пока не набрела на ответвляющийся от него узкий каньон. Лозен двинулась по его восточному краю. Давно уже перевалило за полдень, время обеда в лагере, но девушку манили изгибы, повороты и скальные выступы, похожие на скульптуры, вытесанные ветром. Когда стали сгущаться сумерки, она почти добралась до того места, где ущелье сужалось до тесной расщелины. Расстелив на краю одеяло, девушка села на него, скрестив ноги. Если бы она бросила камень, то запросто попала бы им в пещеру чуть ниже противоположного края расщелины.