Доктору Оверленду подумалось, что, возможно, нынешний день и впрямь станет последним и для него самого, и для всей его семьи. Это случится, если он не сможет помочь бедолаге, лежавшему на носилках из одеял и стеблей агавы, которые несли четверо воинов. По всей вероятности, больной был важной птицей и его доставили сюда издалека.
Паренек лет восемнадцати, не больше, положил копье на стол, резким движением смахнул на земляной пол тарелки и миски, после чего жестом приказал носильщикам водрузить тело раненого на столешницу. Пациента водрузили перед доктором, словно главное блюдо праздничной трапезы.
Раненый приподнялся на локте и рявкнул что-то воинам. Половина из них тут же кинулась прочь — по всей вероятности, встать дозором на улице. От доктора Оверленда, которому наблюдательность не изменяла даже в самых неблагоприятных обстоятельствах, не укрылось досадливое выражение, промелькнувшее на лице юноши: похоже, он злился на себя за то, что сам не догадался выставить караул.
— Американские синемундирники ранили моего отца Красные Рукава, — проговорил молодой апач на испанском. — Вылечи его, а не то мы перебьем всех жителей Ханоса. — Он явно счел излишним уточнять, что первыми погибнут доктор и его семья. — А еще мы убьем всех кур и ваших мерзких маленьких безволосых собачек.
Так, значит, пациент — знаменитый вождь Красные Рукава? Доктор Оверленд приподнял одеяло на теле больного и отшатнулся, словно от пощечины: в ноздри ударила вонь от раны. В ней кишели личинки. Что ж, они, по крайней мере, съели хотя бы часть отмершей плоти.
— Ми амор [82], — обратился доктор к жене, — принеси-ка мой саквояж.
Донья Элена проскользнула за дверь, стараясь держаться как можно дальше от непрошеных гостей. Вскоре она вернулась с кожаной сумкой.
Красные Рукава начала бить дрожь, и доктор Оверленд аккуратно накрыл его одеялом. Донья Элена спешно поставила на огонь металлический чайник. Зайдя за большую кухонную глинобитную печь, она сняла с себя нижнюю юбку и принялась рвать ее на бинты.
Доктор Оверленд между тем мыл руки.
— Трайгаме дос ботельяс дела медисина эспесиаль! [83] — крикнул он дочерям, поглядывавшим на него снаружи. Секунду спустя он добавил по-английски, чтобы его не поняли апачи: — Смотрите, чтоб они не заметили, где мы их храним.
Старшая из дочерей вернулась с двумя бутылками бренди. Одну из них доктор Оверленд вручил Красным Рукавам. Сын вождя помог отцу принять полусидячее положение и поднес к его губам горлышко. Для тяжелораненого человека Красные Рукава опорожнил бутылку на удивление быстро. Вождь устремил преисполненный надежды взгляд на вторую бутылку, но доктор Оверленд покачал головой.
— Это для стерилизации раны, вождь. Чтобы убить злых духов, — пояснил он. — Пара матар а лос эспиритус малос.
— Эспиритус сантос пара матар эспиритус малое. Святые духи убивают злых духов. — Старик снова лег навзничь, одарив доктора блаженной улыбкой: — Ту эрес муй буэн амиго [84]. — Он смежил веки и захрапел, словно бизон, лежащий в луже грязи.
Одну за другой доктор принялся удалять из раны личинок пинцетом. Поняв, что так уйдет слишком много времени, Оверленд попросту зачерпнул рукой шевелящуюся массу и стряхнул ее в деревянную миску с объедками, предназначенными для свиней. Затем, неслышно шепча молитву, доктор принялся копаться в ране в поисках оставшихся личинок.
Стая стервятников сорвалась с земли и взлетела. Хлопки их крыльев напоминали ружейные выстрелы. Воронье встретило Рафи недовольными криками, словно театральная публика, возмущенная проделками злодея в мелодраме. Несмотря на декабрьскую прохладу, в воздухе стоял запах тлена — плотный, словно клубящийся пороховой дым после залпа артиллерийской батареи.
Цезарь подтянул вверх шейный платок, чтобы прикрыть им нос и рот. Негр остановился на небольшом возвышении с наветренной стороны и принялся внимательно изучать обнаженное тело, насаженное лицом вниз на куст юкки. Жесткие остроконечные листья пробили труп насквозь и вышли наружу со стороны спины.
— Не по-людски это — так поступать… — Из-за шейного платка, прикрывающего рот, низкий голос Цезаря звучал приглушенно.