Днем по дороге он подбирал хворост и кидал его в «брюхо опоссума» — шкуру, натянутую под днищем фургона. К вечеру, когда они останавливались на ночлег, там скапливалось достаточно дров для того, чтобы развести костер Цезарь складывал платок в узкую полоску и повязывал ее на голову чтобы пот не затекал в глаза. Когда негр трудился над ужином, то время от времени вытирал руки о кусок мешковины, предусмотрительно заткнутый за пояс.
В помятом котелке булькали крыжовник и смородина. Медленно закипало варево с очищенными стеблями камыша, иван-чаем и четвертью тушки ягненка. Цезарь обернул ручку мешковиной, снял котелок с походной печки и поставил доходить до нужной кондиции, кинув в кушанье немного бурого сахара и плеснув уксуса, которым они с Рафи обычно чистили оружие.
Сегодня Коллинзу удалось подстрелить пекари, и Цезарь принялся накладывать на сковородку куски свинины с ребрышками. Время от времени он брался за новенькую кисть, изначально предназначенную для смазывания осей фургона. Сейчас он наносил ею на мясо соус под названием «Пылающий дом»: смертоносную смесь из молотого перца чили, тертого лука, чеснока, крепкого кофе и виски.
Сковородка с шипящими кусками мяса, каждый из которых был размером с кулак, занимала центральную конфорку. Вместе со свининой жарился зеленый лук с прошлогодней померзшей картошкой и морковью. Со стороны Цезарь напоминал искусного фехтовальщика. Отставив назад левую руку для сохранения равновесия, он приплясывал вокруг плиты, время от времени хватая сковородку и подбрасывая на ней содержимое, которое плевалось и стреляло каплями жира, словно искрами фейерверка.
Бросив в кушанье горсть нарезанных перцев чили, Цезарь добавил соли и перемешал содержимое. Долив соуса, высыпав снежной вьюгой муку и плеснув чуток воды, он принялся ворошить мясо на сковородке, пока соус не превратился в густую подливку.
— Ну и ну, — восхищенно покачал головой лейтенант. — И где же ты так навострился готовить?
Цезарь чуть запнулся.
— Ну… а что тут такого… сэр… — протянул он, будто бы разом позабыв все слова. Он принял почтительный вид, неуловимо напоминая хамелеона, меняющего окраску сообразно окружающему фону. — Мама научила, сэр.
Рафи знал, что это правда, но лишь отчасти. Цезарь был слишком осторожен и хитер. Он не желал признаваться, что узнал о существовании терминов «бланшировка» и «пюре», когда в Сан-Франциско устроился на работу в бордель. Цезарь клялся, что тамошний французский повар мог бы сварить потрясающий суп даже из пары старых сапог.
Если бы кто-нибудь узнал, что он, чернокожий, путался с белыми женщинами, пусть и легкого поведения, Цезаря ждала смертельная опасность. Впрочем, негр в любом случае предпочитал не распространяться о своей личной жизни. Лишь Рафи знал о тихой мексиканке по имени Мерседес, всякий раз привечавшей Цезаря в Сокорро, о жизнерадостной прачке Консепсьон из Тусона, которая не ограничивалась стиркой белья, и о Пилар из Тубака, научившейся у Цезаря готовить овощи и свиной шпик.
После ужина Рафи отправился на речку мыть котелки, а Цезарь стал кормить и поить лошадей с мулами. Они оба с нетерпением ждали, когда удастся почитать их последнее приобретение — «Двенадцатую ночь». Послушать друзей приходили погонщики, возницы и солдаты. Публикой они оказались на редкость смирной и тихой. Это было важно, особенно принимая во внимание, что все эти люди были вооружены до зубов, и стоило кому-нибудь почесаться или кашлянуть, что случалось нередко, как тут же появлялись на свет стволы и ножи.
Цезарь отказался принимать участие в публичном чтении, предоставив это право Рафи. Известие о том, что негр знает грамоту, могло многих уязвить, а это было ни к чему. Наконец все расселись на складных парусиновых стульях у костра, и Рафи прочел первые строчки пьесы — слова герцога Орсино:
— Коль музыка, ты — пища для любви, играйте громче, насыщайте душу!..[93]
Внезапно Рыжий вскинул голову и навострил уши. Пачи зарычала, потом залаяла. Ее гавканье подхватили другие псы. Хор койотов отозвался им воем где-то в горах. Все кинулись врассыпную в поисках укрытий. Металлическими цикадами защелкали застежки патронташей.