Рафи хотелось закончить разговор, и потому он завернулся в одеяло, придвинул к себе седло, положил на него голову и скоро уснул.
Проснулся он внезапно и резко сел, одновременно взводя курок пистолета и направляя его в сторону лагеря Армихо, откуда доносились крики и проклятия. Рафи откинул в сторону одеяла и натянул сапоги. Не выпуская пистолета, в другую руку он взял ружье. Со всей осторожностью Коллинз направился к фургонам Армихо. Авессалом и Цезарь последовали за ним.
— Лицо у генерала такое кислое, словно он только что сожрал лимон, — усмехнулся Авессалом.
Армихо размахивал руками и орал. От ярости кровь прилила к ело рябой роже, и она раскраснелась так; что напомнила Рафи цветом один из гранатов, которыми торговали на рынке в Месилье. Цепь с оковой лежала рядом с колесом фургона, а девушки-индианки нигде не было видно.
— Карахо! — орал Армихо. — Мальдита пуша индия![13]
— Да он в ярости, — заметил Авессалом, хотя это и так было очевидно. — Как думаешь, что случилось?
— Похоже, девушка-апачи сбежала.
Армихо развернулся к приятелям. Глаза-бусинки с подозрением уставились на них.
— Вы ее видели, Коллинз? — Генерал замахал обеими руками на своих подчиненных и заорал на испанском: — Ублюдки! Козьи ровны! Седлайте коней и обыщите холмы! Она не могла далеко уйти!
Рафи с усмешкой проводил взглядом Армихо, который вперевалку пошел прочь, чтобы лично возглавить поиски. Коллинз окинул взглядом изрезанную ущельями и усыпанную валунами равнину. Низкорослые кедры да креозотовые кусты, кактусы да высокая трава — мать-природа в здешних краях не отличалась щедростью. Обычного калеку здесь ждала бы верная смерть, но только не индианку, пусть и со сломанной ногой. Рафи был уверен: генералу беглянку не сыскать.
Рафи кинул взгляд на солнце, поднимавшееся из-за гор на востоке.
— Собираемся и выступаем, а то не поспеем в Санта-Риту до сумерек.
Пока Авессалом и Цезарь запрягали коней, Рафи опустил откидной борт первого фургона и проверил груз. Бочки с мукой и солониной стояли на своих местах, однако от внимания Коллинза не ускользнуло, что большой ящик с подковами и железными чушками, стоявший рядом с откидным бортом, был чуть сдвинут в сторону. Забыв, что в одиночку ему не под силу стронуть этот ящик, Рафи попытался поставить его на место. Тут же, откуда ни возьмись, появился Цезарь:
— Я помогу вам, сэр.
Поздно.
Рафи толкнул ящик, и тот вдруг сдвинулся. Тут Коллинз обратил внимание, что крышка ящика с одного края слегка приоткрыта.
— Что случилось? — К ним подошел Авессалом.
— Кто-то спер из этого ящика подковы. — Рафи забрался в фургон, достал ломик, висевший в одной из кожаных петель вдоль внутренней стороны борта, снял им крышку и замер, уставившись внутрь ящика. — Разрази меня гром.
Из ящика сквозь спутанные волосы на него смотрела съежившаяся рабыня-индианка Армихо.
— Это ты ее здесь спрятал, Авессалом? — осведомился Коллинз.
— Боже всемогущий… Нет! Да я на Библии готов поклясться…
Рафи настороженно глядел на индианку, будто опасаясь; что она в любой момент может выпрыгнуть наружу с ножом в руках, как чертик из коробочки.
— Мне доводилось слышать, что апачи могут красть разное добро из-под замка, но что они сами прячутся в заколоченные ящики… Нет, с таким я прежде не сталкивался.
Рафи вовремя обернулся и заметил, как Авессалом покосился на Цезаря. Коллинз прищурил зеленые глаза и уставился на негра:
— Это ты ее сюда посадил?
Цезарь будто бы в один миг позабыл английский. Разинув рот и широко распахнув глаза; он непонимающе воззрился на Рафи.
Это ты, Цезарь, больше некому, — пожал плечами Авессалом.
К негру наконец вернулся дар речи.
— Я не мог ее тут оставить, масса Авслом.
— Как он снял ее с цепи? — спросил Рафи.
— Мы оба навострились отпирать проволокой замки, — ответил Авессалом. — Подростками мы прикладывались к бренди, который отец запирал в ящике буфета на ключ.
— Я бы других тоже освободил, масса, но мексиканцы сторожили их всю ночь.
— Прости, Рафи, если доставили тебе неприятности. — Авессалом взял в руки седло. — Нашу зарплату за этот рейс оставь себе. У нас есть лишний мерин — отдадим его девчонке.