Оказавшись внутри загона, Лозен застыла на месте, чтобы лошади попривыкли к ней. Развернув к ней уши, животные ржали, сгрудившись на другом конце загона. В лунном свете их глаза казались просто огромными. Тихо воркуя, Лозен направилась к лошадям. Она не могла различить в темноте их масть, зато почти читала их мысли. Несмотря на неповторимую индивидуальность каждого рысака, девушка ощущала присутствие некоего коллективного разума, определяющего поведение всего табуна.
Аккуратно ступая между лошадей, она гладила их, продолжая успокаивающе ворковать. Пальцами она осязала изгибы шей и очертания спин, крупов, ног и копыт. Раздвинув лошадиные губы, она ощупывала зубы скакунов.
Стоило ей прикоснуться к широкой мускулистой груди одной из кобыл, ощупать короткое туловище и задние ноги, как Лозен поняла: ей удалось найти то, что она искала. Погладив кобылу по бархатистой морде, девушка подула животному в ноздри, чтобы ее дыхание смешалось с дыханием лошади. Затем она накинула петлю на нижнюю челюсть кобылы и, прижав губы к ее уху, зашептала:
— Теперь ты моя. Мы всегда будем вместе. Ты поскачешь быстрее ветра. — Лозен знала, что важен не смысл слов, а ее голос. — Ты самая быстрая, самая сильная, самая умная и самая храбрая. Никто нас не догонит.
Кобыла прижалась щекой к груди Лозен и повернула ухо так, что оно прижалось к губам девушки. Лошадь стояла неподвижно, вслушиваясь в шепот. Тем временем Локо и Вызывающий Смех выбирали себе коней. Викторио приглянулся вожак табуна — мощный жеребец с длинной шеей. Он запомнился Лозен еще в тот день, когда она со скалы наблюдала, как табун запирают в загоне. Таких мексиканцы называли скаковыми рысаками — де крия лигера.
Выбрав место, где было темнее всего, мужчины сели на землю, прислонившись спинами к стене, накинули на себя одеяла и задремали. К ним присоединилась и Лозен. Даже если кто-нибудь из работников гасиенды заглянет в загон, то ничего не увидит: в темноте одеяла сливались со стеной.
Взявшись за край веревки, которой перевязала морду кобыле, Лозен сплела петлю, затянула ее у себя на запястье и принялась ждать. Вызывающий Смех подвинулся к девушке поближе, но она прижала пальцы к его губам, чтобы он не наделал глупостей: вдруг ему взбредет в голову заговорить. Оба участвовали в этом набеге на правах учеников. Они выполняли разные поручения, готовили, поддерживали огонь, больше слушали, чем говорили сами, и последними приступали к еде. С того самого момента, как они отправились в путь, Вызывающий Смех ходил за девушкой словно тень, умоляя ее замолвить за него словечко, когда она снова встретится с Одинокой.
— Неужели она обратилась за помощью к ведьме и околдовала меня? — спрашивал он Лозен, когда они собирали вместе хворост.
Порой, когда она тушила в котле вяленую оленину с пино-ле[40], юноша демонстрировал ей свою мускулистую, сильную руку и говорил со скорбным выражением лица:
— Погляди на меня. Я таю от любви. Ты просто обязана помочь мне, своему двоюродному брату, или скоро тебе придется меня хоронить.
В ответ Лозен смеялась и обещала сделать все, что в ее силах.
Девушка уснула практически под брюхом кобылы. Викторио растолкал сестру незадолго до восхода солнца. Все они накинули одеяла себе на плечи и принялись ждать. В предрассветных сумерках казалось, что в воздухе разлили молоко. Лозен удалось разглядеть, что ее избранница — гнедой масти рыжевато-красного, словно кровь, оттенка. Ноги, хвост и грива у нее были черными. Лозен стянула с себя мокасины и связала их вместе, чтобы повесить лошади на шею: в первый раз ей хотелось проехаться на кобыле босой. Девушку ждала встреча кое с кем, и мокасины ей будут только мешать.
Как только Лозен услышала сонные голоса мексиканцев, доносившиеся из-за ворот, она подскочила к кобыле и оседлала ее. Остальные трое индейцев тоже вскочили на коней, расположившись по краям табуна. Лозен прижала ладошку ко рту, чтобы подавить смешок. В замке залязгал ключ. За массивными дубовыми воротами загремела тяжелая цепь. Когда ворота раскрылись, Викторио рванул через них на своем черном как ночь жеребце. Локо и Вызывающий Смех принялись размахивать одеялами и кричать; Лозен издала улюлюкающий вопль. Табун устремился за вороным Викторио. Босыми пятками Лозен почувствовала, как под кожей лошади сжались мышцы, и потому не испугалась, когда кобыла рванула с места. Несясь через ворота, Лозен мельком увидела сонные изумленные лица пастухов. Только теперь она засмеялась — сдержать переполнявшие ее веселье и восторг не было сил.