Едва Джагиндер потарахтел спасать душу, Савита уселась перед зеркалом и поискала ответ на свой вопрос. Сразу же нашлось два.
Глаза блестят, тушь растеклась синяками.
А блузка заметно натянулась.
Савита вытерла глаза, объяснив первое влажным воздухом. Правда, она не понимала, откуда взялся блеск. Дожди словно смыли с лица налет суровости и крошечные обиженные морщинки, что расходились лучиками от уголков глаз. Савита сдвинула с плеча паллу и сбросила ее на пол.
Блузка, безупречно сшитая всего пару дней назад, теперь врезалась в ребра. Рукава с серебряным шитьем туго облегали предплечья. Спереди вытянулись в ряд шесть металлических петелек. Запыхавшись, удивленная Савита осторожно расстегнула их и сняла блузку. Лифчик упал на пол, и она обхватила руками груди.
Торчащие соски тыкались прямо в зеркало. Голубоватые вены под кожей проступали контурной картой. На один миг Савита отчетливо услышала оглушительный шум прорвавшихся туч, неистовую дрожь бунгало под безжалостным потопом и ликующие возгласы сыновей. Вдруг она вспомнила о муже и мельком взглянула на дверь, надеясь, что та заперта на защелку.
За секунду до того, как вырубилось электричество, Савита увидела в зеркале кое-что еще.
Можно сказать, Джагиндер сдержал слово. Промокнув до нитки, он сидел на деревянном стуле, уставившись в стену. Над каминной полкой, накрытой белой вязаной тканью, висела картина в рамке — Богородица и младенец Иисус в бесплотном ореоле от латунных подсвечников. Вверху на гвозде слегка накренилось грубое деревянное распятие.
— Тоже чанну и арахис, мужчина?
Джагиндер поднял голову. Над ним стояла упитанная баба в цветастом платье до колен. Короткая стрижка и никакого макияжа. Родинка на подбородке колыхнула тремя длинными волосками. Не дожидаясь ответа, баба шваркнула на стол полную бутылку дару[144], цветной стакан со льдом и «дьюкс соду».
— Да, — проворчал Джагиндер, протягивая деньги.
Расторопная хозяйка адды щелкнула мясистыми пальцами. Почти тотчас же хорошенькая девушка, ее молодая дочь, принесла тарелку поджаренной чанны и арахиса. Украдкой глянув на девчонку, Джагиндер положил на стол еще одну купюру. Через пару минут появились корзина жареной рыбы и сигареты.
Сжимая в руке стакан, Джагиндер припоминал, как вел «амбассадор» по промокшим улицам пригорода Бандра, вдоль грохочущего берега. Джагиндер едва различал сквозь ливень оштукатуренные дома с покатыми черепичными крышами. Пальмы, что приютились между жилищами, качались и встряхивались, будто свирепые сторожевые псы. Он проехал мимо кладбища с надгробиями и бетонными крестами. Один явно стоял над могилой известного христианина. На кресте остались только инициалы I. N. R. I., «Иисус из Назарета, Царь Иудейский» — надпись, которую римляне прибили над распятым Христом. Теперь она навеки осенила останки обычного селянина.
Джагиндер не помнил, как оказался в этой адде. «Амбассадор» словно сам туда его привез. Джагиндер не мог усидеть дома: его завораживало простонародье и эта освежающая бурда, которая снимала все проблемы как рукой. Он корил себя за то, что так низко пал, поступился честью и уважением, сбегал тайком среди ночи или под проливным муссонным дождем: стыдно было открыто признать свой порок.
Адда принадлежала бесстрашной христианке средних лет, которую местные прозвали Теткой Рози. Здесь не только подавали чистейший алкоголь, на чем и держалась ее репутация, но и царила праздничная семейная атмосфера — благодаря религиозному оформлению людям казалось, будто с ними веселится сам Господь.
— Ну, за муссоны! — сказал Джагиндер Иисусу и выпил все залпом.
Рози проворно принесла еще полпинты и молодцевато выпрямилась. Затем она грозно направилась к соседнему столику.
— Если нет денег, мужчина, пошел вон! — прикрикнула хозяйка на перепуганного посетителя.
Открылась дверь, и в проем неистово хлынул дождь. Толпа негромким разноголосьем приветствовала завсегдатая, который вошел, пошатываясь, выжал воду из шляпы и театрально поскользнулся в луже. Он был худой, с широкими завитыми усами и волнистой умащенной шевелюрой, чудом не растрепавшейся под дождем. Рози провела его к ближайшему столику, и он тотчас схватил карты, словно товарищи только и ждали его хода. Хозяйская дочка Мари внесла блюдо жареного арахиса. На ней было миленькое розовое платьице, а густые черные косы стягивал такого же цвета бант. Спокойные карие глаза оттенялись длинными ресницами, и взгляд был не таким уж невинным.