Такое иногда случается. Внешне благополучные семьи разваливались от многолетних болезненных процессов, а затем обращались к нему за волшебным лекарством. Эти семейные тайны он прятал в своем животе — вместительном, как у Будды, глотая каждое лакомство, отрыгивая и наслаждаясь вновь его вкусом. Ведь любой секрет был сдобрен неоплатным долгом и приправлен деньгами и подарками, дабы жрец держал язык за зубами.
Пандит-джи поправил священную нить на жирном брюхе и запел, подливая масло гхи в огонь, грубо обрывая лепестки и без разбора швыряя их туда же.
— Сваха![173] — произнес он в конце фразы и величественно воздел раскрытую ладонь к небесам.
Словно по команде, все члены семейства бросили в огонь по горстке сухих цветочных лепестков и камфарной самагри, пламя затрещало и разгорелось.
Пандит-джи больше часа бубнил мантры, изредка зевая и почесывая подмышки. Он мысленно вернулся в детство, когда его звали просто Чоту Моту — «толстячок», а отец совершал точно такие же ритуалы. Левое плечо отца было трижды обмотано белой ниткой, а на лбу, руках и груди красовались полосы, нарисованные белым пеплом, — символы «дважды рожденного»[174]. Затем Пандит-джи с удовольствием сравнил груди Маджи и Савиты, прибавив очки Маджи за громадные размеры, но под конец выбрал все же пухлые и упругие Савитины. Жрец представил, как запускает ладонь в ложбинку, натирает соски красным рассыпчатым синдуром, а затем учтиво трубит в каждую грудь на прощанье.
— Сваха, — произнес он вновь.
Дхир и Туфан заснули, привалившись головами к дивану. Маджи заволновалась, как бы тантрист не явился еще до ухода Пандит-джи, и дала знак Кунтал, чтобы та принесла завтрак, приготовленный Канджем. Заметив беспокойство Маджи, Пандит-джи резко прервал свои молитвы и благословил пищу, взмахнув рукой над тхали вермишели, сваренной с миндалем в молоке. Отказавшись от приборов, жрец запихивал лапшу пригоршнями в рот, покачиваясь от удовольствия.
Маджи тайком подала знак помощнику Пандит-джи, что пора упаковывать инвентарь.
— К чему такая спешка? — спросил жрец. Ему хотелось еще посидеть перед кундом, в окружении своих верных слуг — принадлежностей для хавана.
По окончании трапезы Маджи сунула в руку Пандит-джи толстый красный конверт. Жрец сначала отпихнул его от себя, точно скверну, но потом проверил его толщину. Маджи расщедрилась. Он удовлетворенно рыгнул.
— Ваше благочестие всегда угодно богам.
— А как же Мизинчик? — спросила Маджи, полагая, что одна лишь ее набожность вернет внучку целой и невредимой.
— Все в руках Божьих.
— А призрак? — встряла Савита.
— Призрак-шмизрак, — ответил жрец, отмахнувшись, как от надоедливой мухи. — Я же вам сказал: куда катится Бомбей!
С этими словами Пандит-дяш плюхнулся в шафрановую «импалу» и умчался восвояси.
Трущобы и миазмы
Парвати и Кандж ехали по страшной Махим-Сион-роуд — приблизительной границе верхней части треугольного района Дхарави, крупнейших бомбейских трущоб. Этот участок замусоренной дороги люди обычно преодолевали в переполненных одноэтажных автобусах. Люди согласны были ждать битый час или вообще объезжать опасную дорогу на поезде, опасаясь ходить по ней пешком, передвигаться на мотоцикле, мотороллере или даже автомобиле.
Перед Западной железнодорожной веткой, обрамлявшей прибрежную сторону Дхарави, Кандж затормозил и остановился у Махимского вокзала.
— Я поворачиваю обратно, — сказал он и вцепился в руль, словно собираясь резко тронуться с места. — Нас тут прибьют.
— Здесь живут целые лакхи[175] народа, и никто их не убивает.
— Мы чужие, Парвати. Это не наш дом.
— Но мы обязаны найти тантриста.
— Почему это мы должны рисковать из-за них?
— Потому что Маджи взяла меня, когда никто другой не брал.
— Ну и что с того? — зашипел Кандж. — Ты до сих пор обычная служанка. Малейший промах — и она избавится от тебя так же, как от Авни.
Впереди был Махимский разъезд, ведущий мимо железнодорожных путей к главной улице Дхарави — ухабистой тропе, которую проложили жители трущоб, завалив камнями болотистую жижу. Сейчас дорога превратилась в вязкую топь, провонявшую мочой и испражнениями. Но это еще чепуха по сравнению со смрадом кожевенного завода, что приютился за вокзалом и пропитывал воздух едким запахом серы и гниющего мяса. Путь усеивали призрачные шарики шерсти, заметные лишь в свете фонаря Парвати.
173
Санскритское восклицание, используемое в некоторых ведических молитвах и, как правило, обозначающее конец текста.
174
Дважды рожденные (двиджа) — члены трех высших варн, прошедшие обряд упанаяна (обычно в 8—12 лет в доме наставника-гуру), который символизирует «второе рождение» и дает право на изучение Вед.