Словом, я был в таком приподнятом настроении, что вдруг возлюбил всех своих коллег и их жен и почувствовал, сколь сладостны все торжественные обязанности перед страной и дорогими сердцу друзьями, зов долга, жажда дерзать. Но прежде всего я думал о вас, потому что Рождество для меня часто связано с вашей красотой — вот я это и сказал, — и тут, распевая «О позвольте нам поклоняться Ему», я опустил взгляд и увидел лицо Салли Порринджер, оно было такое оживленное, и она так тепло улыбалась мне, так соответствовала моему хорошему настроению, что впервые мне понравилась.
Спев все гимны, мы присели на софу, и я задал Салли какой-то вопрос про нее. И она довольно подробно рассказала мне историю своей жизни. Ее отец участвовал в родео, но много пил и бросил мать, которая снова вышла замуж за славного человека, торгующего зерном и кормом. С Шерманом Салли познакомилась еще в школе (Стиллуотер, штат Оклахома), затем они вместе поступили в университет штата Оклахома, но первые три года почти не встречались. Он грыз науку, зарабатывая академические баллы, а она была мажореткой (значит, я правильно угадал!). Тут я поглядел на нее попристальнее. Она довольно хорошенькая, хотя ничем особо не выделяется: маленький курносый носик, веснушки, светло-зеленые глаза, соломенного цвета волосы, — словом, слегка задерганная мать семейства, но я мог себе представить, как она выглядела лет десять-двенадцать назад. По всей вероятности, была здоровая живая девушка, крутившая роман, как она сейчас призналась, с одним футболистом. По всей вероятности, он бросил ее, потому что на последнем курсе она уже была с Шерманом, и они поженились после окончания университета.
Я знал, что от меня ждут такого же отчета, но мне вовсе не хотелось показывать содержимое моего скудного буфета. И вот я сидел и улыбался, понимая, что надо что-то из себя выжать. Поверите ли? Я принялся долго и подробно рассказывать о том, как в Йеле открыл для себя Скита[68] — по-моему, она отчаянно боролась со сном и разочарованием. Мы только собрались расстаться, как подошел Шерман. Сегодня вечером он дежурил в посольстве. Это означало, что он должен ехать на работу и взять свою машину. А Салли хотелось остаться. Поскольку у меня на этот вечер был «шевроле» с двумя дверцами из посольского гаража, я предложил забросить ее домой по пути в свой «Сервантес». В общем-то, мне этого вовсе не хотелось, я бы с удовольствием уехал сразу за Порринджером — не нравились мне эти глаза параноика, смотревшие на меня сквозь толстые стекла очков, — но Салли сразу так погрустнела, ей так не хотелось уезжать, что я остался.
Немного позже мы пошли танцевать. Майнот Мэхью играл теперь разные варианты чарльстона. Я не умел танцевать чарльстон, а Салли умела, и мы отлично проводили время. Когда Майнот заиграл медленные фокстроты тридцатых годов — я запомнил названия двух из них: «Темно-фиолетовый» и «Звездная пыль», — мне показалось, что Салли что-то уж слишком стала ко мне прижиматься. Но такой полуфлирт, наверное, считается возможным, если муж находится в той же комнате. А его не было. Тут, к моему облегчению, нас разъединил Барри Кирнс, наш снабженец. Однако сев, я почувствовал раздражение: Салли, казалось, получала не меньшее удовольствие от танца с Барри.
Тем не менее, когда гости стали расходиться, Салли была со мной, и мы вышли вместе. По пути из Карраско в Монтевидео я так и не сумел найти тему для разговора, и мы промолчали всю дорогу. Мною владело такое же напряжение, как много лет назад, когда мы играли в Крепости с девушками в поцелуи — вот такая же тишина стояла, когда ты выходил с девушкой из комнаты. Помнится, мне всегда казалось, будто я иду по лесу в оттепель, и каждая капля тающего снега была частицей заранее предусмотренной цели.
Вскоре я остановил машину перед домом Салли, и она сказала: «Давайте объедем квартал».
Я объехал. Порринджеры живут в маленьком оштукатуренном домике на одной из улиц среднего достатка, лишь слегка приходящих в упадок, в безликом районе за Дворцом правосудия. Даже летом здесь сравнительно безлюдно, а за домом Салли есть несколько пустых участков. Я остановил машину, Салли ждала, я не двигался. Тогда она потянулась, заперла дверцы и подняла стекла в окнах. Я все не двигался. Сердце у меня так колотилось, что, по-моему, ей было слышно. Я вовсе не хотел заниматься с ней любовью и не хотел наставлять рога Шерману Порринджеру, хотя, признаюсь, некоторое шевеление внизу живота появилось.
Салли спросила: «Можно задать вам личный вопрос?»
«Да», — сказал я.
«Вы что, голубой?»
«Нет», — сказал я.
«Тогда почему же вы меня не целуете?»
«Сам не знаю».
«Докажите, что вы не голубой».
«С чего вы это взяли?»
«У вас такая аристократичная речь. Шерман говорит, вы учились в частной школе».
Я набросился на нее. И она вспыхнула как фейерверк. Признаюсь, Киттредж, я не знал, что женщины могут быть такими страстными.
Последняя фраза отражает то, что я с самого начала знал — просто не хотел делать вывод и ставить точку. Я не намеревался излагать в письме подробности плотских утех. Откинувшись в кресле, я смотрел из окна моего номера на мрачное здание напротив и вспоминал, как губы Салли впились в мои словно в смертельной схватке. Ее руки, ничем не обремененные, вцепились в пуговицы моей ширинки. Ее груди, высвобожденные из бюстгальтера, оказывались возле моего рта, когда она отклоняла голову, чтобы глотнуть воздуха, а потом, к моему ужасу, как если бы подо мной взорвалась связка гранат, она повернулась, быстро, как кошка, нагнулась и обхватила губами мой фаллос (который в тот момент, как мне казалось, не только вздулся больше, чем когда-либо, но и был вполне достоин названия «фаллос») и приняла шесть, восемь, девять, одиннадцать ударов пневматического молота, в который превратился мой член. Затем, когда взрывы гранат достигли оглушительной силы, она еще и оскорбила меня, сунув палец в мой задний проход и причинив мне немалую боль. На мою долю явно выпало коровье соитие по-оклахомски, а настоящего акта любви так и не было.
Положение было исправлено в рекордный срок. Я решил, что Ленни Брюс на самом деле знает о внутренней логике «второго раза» куда меньше, чем говорит. Лишь какая-то частица меня трудилась ради моего эго. А весь остальной «я» наслаждался, как мог, и так быстро, как мог. Однако какое я чувствовал к себе отвращение! Мне казалось несправедливым опустошать сокровищницу секса с таким восторгом и сексуальным бешенством, чувствуя, с какой невероятной силой наши тела приклеились друг к другу, и одновременно испытывая священный ужас оттого, что Киттредж не будет первой женщиной, ради которой я себя берег (Ингрид не в счет!) и с которой хотел впервые познать все восторги страсти и всю похоть. Я всегда считал, что вот так распалиться можно только в конце сильнейшего романа, доставившего радость, сопоставимую с наслаждением, какое охватывает тебя, когда оркестр величаво подходит к пику симфонии. Секс с Салли походил на свалку в футболе, сопровождаемую укусами и царапинами и выпачканным в шоколаде фаллосом.
Кончив в третий раз, я почувствовал, что устал. Окна в машине запотели, одежда наша превратилась в смятое тряпье, и я едва ли понимал, был я жеребцом или же изнасилованной жертвой. Откатившись от Салли, я постарался заставить ее одеться, хотя ей и не очень хотелось. Ее поцелуи — каким становишься жестоким, когда угасло желание! — походили теперь на прикосновение пиявки. Меня потянуло домой.