На самом деле пишу, чтобы сказать то, что я вам уже сообщила: я в порядке. И по правде говоря, люблю сейчас Хью больше, чем когда-либо. Он фантастически относился ко мне в Мэне: был так заботлив, хоть и ничего не спускал. Я поняла, насколько он любит меня и беби, а раньше я по-настоящему этого не знала. Как-то до конца не понимала. Его любовь, должно быть, зародилась на глубине тысячи футов. Я думаю, без него я потеряла бы куда больше времени и дольше пребывала бы в состоянии неистового отупения.
Этим письмом я хочу также сказать, что мне не хватает вас и ваших писем. Я терпелива. Я выжду еще три-четыре месяца, чтобы доказать Хью, что рецидивы мне не свойственны, совсем. Я вернулась к нормальной жизни, но хочу, чтобы он это увидел, а к осени — вашей весне — скажу ему, что хочу снова писать вам; и если он не разрешит — что ж, посмотрим. Так что наберитесь терпения.
Думайте обо мне как о своей кузине, — кузине, которая вас целует, но с которой вы не можете общаться. Охохонюшки! Hèlas![88] Я всегда буду особо любить вас, но, признаюсь, мне куда уютнее, когда вы от меня далеко.
Amitièes[89]
P.S. Хью никогда не видел ни одного вашего письма. Я призналась ему, что мы переписывались, но только как студенты, которые были влюблены друг в друга, но не собираются развивать отношения. Это он может стерпеть: он ведь видел, как мы относились друг к другу, когда вы приезжали. Так что мое признание лишь подтвердило его проницательные наблюдения. Я не посмела сказать ему, насколько мы были откровенны друг с другом в других вопросах. Он никогда этого не понял бы и не простил.
Я опять солгала ему, сказав в тот вечер, когда приняла ЛСД, что уничтожила ваши письма. Видите, даже в безумии я понимала, что надо солгать.
14
Даже когда мы ужинали втроем, все происходило по протоколу. Ховард всегда сидел на одном конце их длинного красивого стола, а Дороти на другом. Оба они были абсолютные снобы, и тем не менее я понимал, что быть принятым такого рода людьми все равно как получить награду: ты буквально купаешься в душистых водах. Поскольку визит в Конюшню все еще вызывал у Ховарда неприятные воспоминания, тем приятнее было ему принимать меня — не только из-за того, что я Хаббард, но и потому, что я сумел кое-что украсть у Монтегю. Ховард все еще не понимал недостижимость некоторых желаний, например, занять определенное социальное положение. Я полагаю, одной из причин, по которой он нравился мне, была наша часто проявлявшаяся схожесть.
В конторе мне, конечно, приходилось расплачиваться за его знаки внимания. Одной из моих обязанностей было привозить вечером Ханту домой отчеты о работе, проделанной за день, который он провел, выпивая с уругвайцами в Жокей-клубе. Однако довольно скоро Порринджер и остальная команда интуитивно пришли к выводу, что я не столько выполняю задание, сколько хожу в гости на ужин. В те вечера, когда я работал куратором, Гэтсби, или Кирнс, или даже сам Овсянка отправлялись к начальству и ехали двенадцать миль вдоль Рамблы к пляжам Карраско, где жили Ханты в белом доме с красной черепичной крышей на расстоянии всего двух извилистых улочек от океана, но моих коллег не часто приглашали разделить вечернюю трапезу. Благосклонность к нижестоящим не принадлежала к числу добродетелей Дороти. Меня даже дрожь пробирала при мысли о том, что будет с Салли, если она попадет в ее коготки. Не приятнее было думать и о том, как будет чувствовать себя у них за столом Кирнс. У него была крошечная жена, и вместе они производили странное впечатление. От такой диспропорции у Дороти раздуются ноздри. А вот Джей Гэтсби окончил Цитадель, и его жена Теодора ходила в хороший центр просвещения для южных леди под названием «Аткинс Эмори» (или что-то вроде этого), так что Ханты вполне могли пригласить их вторично, но не больше.
Хуже того дня, который мы провели с Салли накануне визита Ховарда и Дороти на ответный ужин к Порринджерам, просто не было. Самое большое достоинство Салли — умение отключить свои умственные способности на тридцать полных сладострастия минут — вдруг исчезло. Я занимался любовью с женщиной, чье тело не отвечало на ласки, а мысли были полны страха перед приемом высокопоставленной пары. Хант мог ведь и бровью не поведя придумывать лозунги вроде MARXISMO ES MIERDA и отправлять возмутителям спокойствия картонки с распылителями «Кто? Я?», но он не получил бы удовольствия от ужина с людьми, которые не умеют сервировать стол. А Дороти была и того хуже. К тому, что в ее жилах текла кровь на одну восьмую индейцев сиу и ее предки были Гаррисонами, следует добавить, что у нее был титул, которого она лишилась, став миссис Хант. До Ханта Дороти была замужем за маркизом де Гутьером и жила в Чандернагоре, «фамильном поместье де Гутьеров, — как мог бы сообщить вам Ховард. — Это под Калькуттой».
Я так и не знал, де Гутьеры — французы индусского происхождения или индусы французского происхождения, и хотя я время от времени слышал слово «маркиза», едва ли мог бы правильно его написать. Но воздадим Дороти должное: она была аристократка. Брюнетка с большими черными глазами, крупным прямым носом и губами, умевшими выражать все нюансы неудовольствия, она, как ни странно, была привлекательна и почти всегда давала понять, что знает себе цену.
Каковы бы ни были достоинства и недостатки дома Хантов, я расплачивался за их гостеприимство на работе, погружаясь в холодную атмосферу, какой окружили меня коллеги. Не важно. С этим можно было мириться. Я довольно много узнавал о том, как видится Ханту его резидентура. Ужины в Карраско проходили по установленному Дороти этикету, и за столом не полагалось говорить о делах, но за полчаса до ужина меня неизменно усаживали в кабинете Ховарда и использовали в качестве резонатора. Из улья мыслей Ханта вырывались раздумья длиной в несколько минут о недостатках Гэтсби и Кирнса. Я редко комментировал его высказывания о плохо натянутых барабанных перепонках в нашей резидентуре. Я знал, что все это делается, чтобы подготовить меня к новой работе. Порринджер служил связным с журналистами и редакторами, которым мы платили, чтобы они печатали наши материалы в прессе Монтевидео. Однако на прошлой неделе Порринджер больше писал для журналов, чем читал. «Хрущев — палач Украины» была тема его писаний.
И я увидел, из чего будет складываться моя работа. Контакты Порринджера с журналистами останутся при нем — они такая же священная его собственность, как сорок акров земли для оклахомского фермера, на меня же возложат значительную долю писания и редактирования. Литания Ханта о далеко не совершенной работе Гэтсби и Кирнса была — я это понимал — отражением их жалоб на то, что я ничего не делаю. Старая игра в каждой резидентуре, как я начал понимать, состояла в том, чтобы сбросить нудную работу на новичка, сидящего за соседним столом, и Хант, который наверняка понимал, во что обходится быть его фаворитом, очевидно, решил перевалить на меня большую часть канцелярской работы. Следовательно, когда я согласился приложить руку к материалу, который Порринджер посылал трем своим лучшим журналистам — ЛА/РЦУ, ЛА/ТИФУНДИИ и ЛА/МПИОНУ, Хант добился своей цели и мог теперь об этом поразглагольствовать.
— Гарри, — сказал он мне сейчас, — что ни говори, а пропаганда составляет половину нашей деятельности. Иногда я считаю, что это лучшая ее часть. — Он открыл ящик стола и тут же закрыл его, точно хотел проверить, не поставили ли ему Советы подслушивающее устройство. — Как ни неприятно мне это говорить, — продолжал он, приложив руку ко рту, словно боясь, что его могут услышать чужие уши, — но немало наших газет на родине перепечатывают нашу дезинформацию. Журналиста легче купить, чем лошадь.