Итак, Мазаров лишь подмигнул мне, и все; мы продолжали обход кабинетов с рюмкой в руке, постепенно разбрелись, и я остался на полминуты в одном из них наедине с Салли Порринджер, которая к этому времени была особенно хороша в своей беременности, и Салли, точно чувствуя, сколько пройдет времени, прежде чем кто-либо сюда зайдет, плюхнулась в кресло, приподняла колени и раздвинула ноги. На ней не было трусиков, и мои глаза могли вдоволь насладиться утраченным обетованным раем. Затем рассчитанным как в танце движением Салли опустила юбку и успела сдвинуть ноги до того, как в комнату вошли Шерман с Дороти Хант, но, обнажаясь передо мной, Салли шепнула:
— Так дико быть в комнатах этих людей.
В тот момент я чуть не ринулся на нее. Желание ринуться на нее было столь сильным, что несколько дней будоражило меня. Я даже ей позвонил. Свалял дурака. Салли затронула какую-то роковую точку во мне между пупком и низом живота. Впервые я мучился от того, что не в состоянии овладеть ею, а Салли говорила в трубку:
— Мне незачем видеться с тобой. Шерман на удивление лихо развлекает меня todas las noches[119].
— Салли, — сказал я ей, — я невыносимо страдаю.
— Ну что ж, продолжай страдать, — сказала она и весело рассмеялась. Каким же, должно быть, упрямым танцором был ее отец на родео.
26
Никогда прежде у меня не было такой тяги к сексу. Дело кончилось тем, что однажды вечером я отправился с Шерманом Порринджером — с кем же еще? — в его излюбленный бордель, дом восьмидесятилетней давности в Старом городе, со множеством люстр и с обшитыми орехом стенами.
— Последнее время я немножко невнимателен к сеньоритам, — признался он мне, — старушка Салли только и делает, что ест чилийский перец.
Последовали сверхъестественные недели. Только сверхъестественными их и можно назвать. Выйдя на просторы монтевидейских борделей, наслаждаясь этими вылазками больше, чем я ожидал, я обнаружил, что осуществляю то, чем заполнены целые блоки воображения Киттредж, и часто увлекался проституткой, взятой на ночь, не меньше, чем Салли. С облегчением поняв, что люблю секс, я представлял себе Салли, бедную девочку, — теперь, вспоминая ее, я относился к ней так же подло, как и она ко мне, — представлял себе бедняжку Салли этаким назойливым мустангом, который раскрыл мне мою подлинную натуру, склонную любить женщин вообще. Киттредж однажды презрительно отнеслась к моему описанию Альфы и Омеги в сексе и в любви, но придуманный мной тезис, безусловно, находил подтверждение в моей новой жизни. Альфа развлекалась с проститутками, а Омега была хранительницей мечты, да, Омега вполне могла быть еще влюблена в необыкновенную миссис Монтегю, и моя необузданность вовсе не делала из меня сексуального фашиста — я был просто мудрым хозяином дома, где сосуществовали два поразительно разных индивидуума: влюбленный романтик, чьей любви достаточно было письма, чтобы не остыть, и спортсмен, который с не меньшим упорством, чем его папаша, охотился за женской плотью.
Конечно, в борделях Монтевидео плоти было сколько угодно. Я познал радость человека, вступающего в игры, которым нет предела. Месяц или два все было просто. В моих зрачках было выгравировано, а в моих чреслах запечатлено обнаженное влагалище Салли на кресле в советском посольстве, и это питало меня.
В первую ночь Порринджер был моим гидом и кратко охарактеризовал девиц:
— Вот та приземистая брюнетка лучше, чем кажется, она сумеет из тебя душу вытрясти: как вцепится, так не отстанет. — И коротышка широко улыбнулась мне, показав два золотых зуба. А про другую он сказал: — У этой самый красивый лобок на свете, но она выдает его только для грязных трюков. — Речь шла о тонкой, стройной мрачной девице с большим задом. — Хотя, черт побери, — сказал Порринджер, — почему бы и нет? — И ткнул меня локтем в бок, обращая внимание на спускавшуюся с лестницы высокую красавицу с немыслимыми, красновато-фиолетовыми волосами. — Эта может предложить только рот, ниже лучше ее не трогать: она больна, но рот стоит всего остального, а пенициллин убережет тебя. — И, расхохотавшись, принялся раскачивать пиво в кружке. Он был рабочим с ранчо, попавшим в бордель. Как я узнал в ту ночь в «Arboleda de Mujeres», или «Роще женщин», его семья поселилась в Оклахоме еще до 1889 года, когда начался захват земель, и понял корни Салли и Овсянки — их семьи поколение за поколением жили на больших скудных равнинах, где среди клубов пыли царила строгость (или так мне представлялось при том, сколько я об Оклахоме знал), однако в моем понимании простая человеческая жажда обладания была на этих землях настолько не удовлетворена, что она затронула все человеческие нервы вплоть до последнего — того, что ведет к нашей душе. Жажда обладания, поколениями не получавшая удовлетворения, зафонтанировала в борове Порринджере и в свинье Салли — нет, я не был добреньким после тех ран, что мне нанесли, но мои чувства едва ли могли задеть Шермана. Он видел себя этаким добрым легионером Американской империи, берущим в собственность женщин в странах, через которые пролегает его путь, женщин, которые хорошо — пальчики оближешь! — питают его прожорливый член. Или же, отбросив разницу, накладываемую происхождением, я описываю самого себя?
Возможно, в ту ночь, когда я покупал проститутку на час, а потом другую на второй час и чувствовал себя с этими чужими женщинами свободнее, чем за все мои двадцать пять лет жизни на Парк-авеню, хождений к «Серым голландцам» и возлияний «У Мори», — в ту ночь затычка выскочила из хранилища моей жажды обладания и я наконец вступил в американский век и породнился с флагом. Жажда обладания перевоплотилась в более благородное чувство, меня согревала внутренняя сила, словно я наконец подключился к вращающейся шестеренке событий.
Ночная жизнь заводила меня в особняки, которые когда-то были, наверное, столь же великолепными, как особняк русского посольства, и в лачуги на краю трущоб, где улицы не замощены, а листы жести, из которых сделаны крыши, грохочут при ветре, как барабан. Я посещал спальни в высотных зданиях близ пляжа Поситос, а однажды, возвращаясь из Карраско с виллы Хантов, обнаружил неплохой бордель в тени казино и отеля «Карраско», где девицы показались мне не менее прелестными, чем голливудские дивы, хотя та, которую я выбрал (потому что ее соски были на удивление устремлены к звездам), строго по-испански отмеряла мне ласки и не достигла одновременно со мной пароксизма землетрясения.
В другой раз в подвале публичного дома, находившегося на улочке средней бедности, где дубовые столы были шершавыми от вырезанных инициалов, я закончил ночь с толстой веселой коротышкой, в чьих черных глазах блестело многоопытное коварство. Она была в восторге от того, что залучила американца и обследовала языком каждую мою складочку, о которой я знал и о которой не знал, так что под конец даже Омега была извлечена из тайника, где она любила Киттредж, и я совершил такой выброс, что, казалось, затопил весь город, а потом, держа в объятиях эту веселую маленькую толстушку, понял, как мужчины женятся на женщинах, владеющих лишь одним мастерством.
Мне нравилась атмосфера борделей. Они могли быть чистыми или грязными, роскошно обставленными или пустыми, в виде баров или гостиных, но освещение всегда было мягкое, а музыкальные автоматы, расцвеченные разноцветными лампочками и каскадом неоновых трубок, воскрешали в памяти городки приграничных краев. Ты мог делать тут ставки на деньги, закладывать душу, свое эго и здоровье. В последующие месяцы я дважды подцеплял гонорею и однажды сифилис, но Монтевидео — это не Берлин, и любой доктор на любой улице готов лечить тебя, никому об этом не сообщая. В Берлине за каждое приключение надо было заранее платить, здесь же, в этой части света, где илистые воды мягко накатываются на берег, инфекция неуклонно сопутствовала хорошему времяпрепровождению.