Вилли. Подпустить ветерку? Это что значит?
Модена. Если не понимаешь, переводить не стану. А то пришлось бы употребить слово, которое я не употребляю.
Вилли. Ясно. Испортить воздух. Да, это будет обалденный президент!
Модена. Вот-вот, я ему так и сказала. Засмеялась и говорю ему: „Вы станете потрясающим лидером нации, потому что не воспринимаете себя слишком серьезно“. „Фокус в том, чтобы остаться таким же“, — сказал он. И тут я снова почувствовала себя комфортно. У нас с ним много общего.
Вилли. Но только не в этом, Модена! Ты-то к себе ох как серьезно относишься!
Модена. Неправда. Или не совсем правда. Во мне много разных слоев. В нем тоже. По-моему, он все еще пытается познать себя, так же как я постепенно пытаюсь докопаться, кто я и что я. И все время стараюсь добиться большего. Короче, ты не поверишь — как только мы прыгнули в постель, все сразу стало проще.
Вилли. А кто лучше — Джек или Фрэнк?
Модена. Из тебя вышел бы классный репортер. Джек говорит, что у всех у них есть одна безотказная кнопка. Любопытство. Разожги их любопытство — и можешь терзать их часами. Ответа ты от меня не добьешься.
Вилли. Ладно, я уже сама догадалась кто.
Модена. Спрашивать не стану».
(6 марта 1960 года)
Другая фраза из разговора с АКУСТИКОЙ (9 марта, 1960) свидетельствует о том, как страдает от одиночества СИНЯЯ БОРОДА в отсутствие ЙОТЫ: «Теперь, когда он уехал, меня будто выпотрошили». Полнейшее счастье и полнейшая опустошенность — вот составляющие ее отношения к нему.
СТОУНХЕНДЖ, если позволите, случай совсем иного рода. Внимание СТОУНХЕНДЖА к ее запросам — все эти россыпи даров оральных — влечет ее как наркотик наркомана. Копать тут дальше? Жду ваших соображений.
13
Жду ваших соображений. Ответ на мой запрос должен был поступить к утру, но к этому времени я был во власти чудовищного похмелья. Накануне вечером, отправив телеграмму по каналу УПЫРЬ-СПЕЦ., я, как обещал, пошел ужинать с Тото Барбаро и совершил ошибку, попытавшись пить с ним на равных. Теперь единственным утешением могло служить лишь то, что отрава оказалась бесплатной. К моему удивлению, Ховард проявил великодушие и списал растрату по статье «Накладные расходы».
— Я рад, что ты взял на себя заботу о Барбаро, мне хлопот меньше, — признался он. — Пои его, корми, выуживай все, что можешь, только ничего не обещай.
В начале застолья я чувствовал жуткую усталость. Ничего удивительного — две ночи подряд я спал на письменном столе.
Тото ждал меня в выбранном им ресторане. Испания, средневековой декор, мрак и, естественно, дорого. Название заведения — «Уголок Сервантеса» — было чуть не выдавлено из моей памяти богатырским abrazo[153], в котором я утонул, едва подойдя к его столику. Человек он был могучий. Я начал понимать, какую существенную роль может играть обыкновенное объятие в сигнальной системе общения со «своими», наблюдая, как он то и дело встает из-за стола, приветствуя проходящих мимо нас кубинцев. К тому же эти паузы были для меня передышкой. Ведь после каждого из бесчисленных golpes[154] кубинского рома в сопровождении «единственного в своем роде» угря и похожих на кальмары тапас Барбаро неизменно возвращался к вопросу о деньгах.
А какая могучая стать! Большая круглая голова, лысая, если не считать венчика стриженых седых волос на затылке, от уха до уха. Голова эта по параболе переходила в плечи, и Барбаро был бы похож на борова, если бы не профессорские очки в стальной оправе, придававшие ему ученый вид. Из-за своих поистине необъятных размеров он носил черные водолазки, и если бы он приспособил сверху белый воротничок, то легко сошел бы за священника в весе слона — не слишком веселая компания для времяпрепровождения. Кубинский же юмор до поры до времени был для меня не прозрачнее кубинского рома. Мы снова и снова возвращались к бюджету. Скоро мне стало ясно: Барбаро пытается не убедить меня, а втемяшить свои доводы мне в башку. Моя плоть, похоже, постепенно обмякала, и не ровен час завтра я не смогу противостоять ему в очередном споре.
— Ваш Эдуардо — скряга, — напирал Тото.
— Решение принято наверху, — отбивался я. — Вы ставите Эдуардо в сложное положение.
— Не в такое уж и сложное для него, а для меня — немыслимое. Вы предлагаете сто пятнадцать тысяч долларов в месяц! Это же издевательство. Нам необходимы серьезные деньги. Вы что, не знаете, сколько среди нас тут, в Майами, бедняков? Многим уже поздно учить новый язык, да и темп здешней жизни слишком для них стремителен.
— Я привез вам из Вашингтона десять тысяч долларов.
— Поделить на пять — это всего лишь по две тысячи на каждого из пяти руководителей фронта. Жалкая подачка, да и то слишком громко сказано.
— Предположим, мы дадим вам семьсот сорок пять тысяч ежемесячно, как вы просите. Вы человек сострадательный. Вам придется выбирать между покупкой приличных катеров и желанием дать больше хлеба своим беднякам, и, я уверен, вы предпочтете второе. Потом ваша военная акция не принесет искомого результата. Бойцы окажутся оснащены не на уровне. В итоге тому, кто одобрил затребованную вами сумму, придется отдуваться за последствия. Карьера, блестящие перспективы — все полетит к черту. Кто в Вашингтоне захочет так рисковать своим будущим?
Он подался вперед и постучал двумя пальцами по моей груди.
— Ты молод и зелен, chico, поэтому я не стану трезвонить о твоей промашке. Ведь ты только что выдал мне, что эти ваши пресловутые «состоятельные американцы» не кто иной, как офицеры ЦРУ.
— Я просто не так выразился.
— Правильно или нет, только не пытайся убедить меня, что твой кассир не ЦРУ. Я вас, цэрэушников, за сто миль чую.
— Я — нет.
— Ты, chico? Нет, конечно же, нет. Только тогда я не кубинец, а кукарача. — И он прошелестел пальцами по столу, изображая галопирующего таракана и заливаясь от восторга смехом, настолько убийственной показалась ему собственная острота.
— «Назови как хочешь розу — пахнет сладко все равно», — продекламировал я, чем вызвал новый взрыв хохота.
Когда он опять заговорил о деньгах, прежняя враждебность явно подтаяла.
— Вашему «состоятельному американцу», — на самом деле он произнес по-испански: el americano opulente de Usted, — следовало бы куда больше знать о кубинском народе. Без свободы мы вырождаемся. Обретаем все те дурные свойства, которые вы в нас видите. Под пятой хозяина мы проявляем естественную реакцию раба — бешеную ярость. Мы развращены, неумелы, ненадежны, тупы. Нет на свете существа хуже несчастного кубинца. Но дайте нам в руки рычаги нашей судьбы, и ни одна нация в мире не сможет соперничать с нами на поле брани в изобретательности, отваге, преданности и смекалке. Наша история пестрит победоносными революциями, одержанными силами всего нескольких сотен бойцов. И это потому, что в нас сидит дух истинной демократии. Как сказал однажды Хосе Марта, свобода — сущность жизни. Все, что делается, когда ее нет, — несовершенно.
— Золотые слова, — сказал я. Ром делал свое дело.
— За вашу американскую демократию! — провозгласил Тото, поднял рюмку и одним махом опрокинул ее.