К делу. Вечер получился странный. Я сразу понял, что насчет моей работы все уже решено. Едва ли Лэнсдейл, учитывая его нескрываемые добрые чувства к моему отцу, отправился бы с нами ужинать, если бы собирался заявить в конце: «Извините, молодой человек, вы не подходите». Должен признаться, я получил от этого ужина большое удовольствие.
Мне, в частности, интересно было наблюдать, как Хью и Эд Лэнсдейл обмеривали друг друга. Я полагаю, что Хью занимает ранг, равный бригадному генералу, и Лэнсдейл тоже в этом звании, так что они встретились на равных. Хотя Лэнсдейл работал в Управлении стратегических служб и, насколько я понимаю, был сотрудником ЦРУ во Вьетнаме, он совсем не наш человек. Во всяком случае, по манере держаться. Как вы меня и предупреждали, он действительно sui generis[185].
Так или иначе, Лэнсдейл и ваш супруг старались составить себе мнение друг о друге, рассказывая военные истории. Хью рассказал всего одну, и я не понимал почему, пока не догадался, что он решил занять позицию судьи. Пусть-де Лэнсдейл покажет товар лицом. А потому, лишь после того как Лэнсдейл рассказал четыре или пять отличных историй, Хью решил, что настало время подключаться, и позабавил нас очень смешным, хотя и маловажным эпизодом, связанным с правительством Нассера. Как выяснилось, Хью отправился в Каир, чтобы попытаться убедить Нассера принять одну из программ управления, и никак не мог добиться аудиенции у великого человека. Тогда Хью изложил суть вопроса в подробной памятной записке, поставил на ней штамп СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО и положил бумагу наверху шкафа для белья и одежды. Он знал, что бумага будет сфотографирована службой безопасности, как только он выйдет из отеля. На следующий же день Нассер позвонил ему, чтобы обсудить проект.
Знаете, Киттредж, мне вспоминается один ужин в Конюшне, когда у вас в гостях был такой забавный джентльмен по имени Майлз Коплэнд, и он рассказывал ту же историю. Это приоткрыло для меня Хью. Поскольку я уверен, что, с его точки зрения, рассказывать военные истории не высокий класс, надо рассказывать нечто такое, что послужит твоей цели. Можно даже присочинить. Я думаю, он вовсе не хотел заставить Лэнсдейла подпрыгнуть до потолка, рассказав одну из историй, действительно случившихся с ним.
А генерал — он другой. Каждую свою историю он излагает со всей искренностью и убежденностью коммивояжера. Он высокий, нелепый и, если бы не короткая стрижка, совсем не похож на генерала. В свои пятьдесят с чем-то лет он мягкий, приятный, говорит тихим голосом и недурен собой: прямой нос, хорошо очерченный подбородок с ямочкой, густые усы, вот только глаза запавшие. Сам не знаю, что я хочу этим сказать. Это глаза не слабого человека, но они не светятся. Вам словно предлагается заглянуть в личную пещеру. Наверное, я хочу сказать, что он, словно гипнотизер, как бы всасывает вас в себя. Однако он полон противоречий. Наверняка человек многоопытный, но по внешнему виду этого не скажешь. Он даже кажется наивным. Когда подошла моя очередь выдать военную историю, я рассказал про Либертад Ла Ленгуа, и это вызвало звонкое хихиканье у Лэнсдейла.
Сексуальные дела, наверное, далеки от него. Он изображает из себя милого идеалиста с плутовским юмором. Однажды в 1946 году, когда он в военных целях обследовал острова Рюкю, за ним увязались местные детишки, и он научил их кричать при виде американцев: «Мой папа — майор Лэнсдейл/ Мой папа — майор Лэнсдейл!»
Эта история была выпущена в качестве первого залпа. А дальше он показал себя с более любопытной стороны.
«Однажды, — сказал он, — на ранней стадий моей карьеры мне пришлось иметь дело на Лусоне с насквозь продажным чиновником, и когда его приперли к стенке, он заперся в своей комнате и, став перед окном, принялся размахивать пистолетом. Мне надо было укрепить свое положение в глазах местного населения, и я крикнул: „Сэр, стреляйте в меня. Мне доставит удовольствие срезать вас“. И знаете, он сдался.»
Потом один из моих людей спросил, неужели я такой хороший стрелок. И я признался, что не знаю никого, кто бы дольше меня доставал пистолет из кобуры.
«Не было ли рискованно делать такое признание?» — спросил Хью.
«Нет, сэр. Моя стратегия строится не на умении обращаться с оружием, а на психологической войне. Мы вели сражения с коммунистами Хукбалахапа с помощью вертолетов, которые зависали над ними, и мы оттуда обращались к ним по мегафону. Один из моих лучших филиппинцев взывал к беднягам, находившимся внизу. Партизаны понимали, что говорят с вертолета, но ведь это был также и голос свыше. Поскольку у нас была хорошая разведка, мы знали имена некоторых сторонников Хукбалахапа. Все они были из местных баррио, и наши люди знали их родственников и односельчан. Мой парень говорил им примерно так: „Мы видим, где вы там прячетесь. Третий взвод. Мы видим тебя, командир Мигель, и тебя, Хосе Кампос. Мы видим и тебя, Норсагарай-бой, и тебя, Чичи, и Педро, и Эмилио. Не пытайся скрыться, Мальчонка Карабай, потому что мы видим тебя, и Куньо, и Малыша. Мы все о вас знаем. Можете не сомневаться, мы вернемся и перебьем вас вечером. Наши солдаты на подходе.“ И мы говорим нашим друзьям среди вас: „Бегите!“ Нашему союзнику, который назвал нам ваши имена, мы говорим: „Muchas gracias, amigo!“[186] А теперь спасайтесь. Бегите из этого взвода».
«Ну и после этого, — продолжал Лэнсдейл, — половина парней готовы были оттуда бежать. Главари начали, конечно, прикидывать, кто же наши друзья, и не замедлили устроить судилище. К утру двое-трое из взвода были казнены. Так что наш мегафон убил больше партизан, чем любая мортира.
Кроме того, мы тренировали наших лучших разведчиков в филиппинской армии для работы ночью. Коммунисты на Дальнем Востоке всегда утверждали, что американцы наступают по дорогам днем, а ночь, похвалялись они, принадлежит коммунистам. И нам, чтобы выиграть войну, необходимо было научиться действовать ночью.
Я решил использовать местных демонов. Антропология может быть посильнее боевого огня. В одном районе, который мы пытались освободить от партизан, была распространена вера в страшного вампира под названием Асуан. Я решил использовать этого демона».
«Потрясающе», — сказал Хью.
«Я тоже так считаю. Мы распространили в этом районе слухи, что Асуан зашевелился. Затем в назначенную ночь один из наших знаменитых патрулей засел возле тропы, которой, как мы знали, пользуются партизаны. Мы сидели в засаде, пока не прошел последний человек. На наше счастье, он отстал от остальных, и моим людям ничего не стоило одолеть его и стащить с тропы. Один из моих ребят мигом проделал ему две дырки в горле. Затем беднягу подержали вниз головой, чтобы из него вытекла вся кровь. А после этого мы положили его обратно на тропу. Мы понимали, что, когда партизаны пойдут назад в поисках пропавшего товарища, они обнаружат его обескровленное тело с двумя дырочками в горле. Можете не сомневаться: весть о том, что Асуан вышел на охоту, облетела все лагеря партизан. И, как и следовало ожидать, люди начали бежать оттуда. Дело в том, что филиппинцы верят, что Асуан нападает лишь на тех, кто встал не на ту сторону».
«А как вы собираетесь применять эти принципы на Кубе?» — спросил Хью.
«Необходимо выйти на местность и поближе узнать людей, с которыми ты имеешь дело. Залив Свиней — классический образец отстраненности от материала. Офицеры сидели за столом и читали объективные отчеты, написанные специалистами, которые были столь же далеки от действительности, как и они сами. Нельзя изучать обстановку через вторые руки. Нерадивая разведка всегда требует большей огневой мощи».
«Любопытно, любопытно», — заметил Хью.
«Ключ к успеху в том, чтобы, зная правила игры коммунистов, использовать их. Чем сильнее коммунисты критикуют какую-то слабость в социальной сфере страны, тем больше мы должны эту слабость подчеркивать. Это я пытался внушить Дьему и Нгу во Вьетнаме. Работайте с народом. Дайте людям возможность управлять. Военные слишком любят применять в политике грубую силу. Единственная реальная защита от коммунистов — лозунг: „Из народа, при поддержке народа, для народа“.»