Галифакс всегда может улучшить атмосферу. Коллеги, наверно, любили его, когда он работал в Управлении стратегических служб. Вчера, пока мы летели на «пан-америкэн», он развлекал меня смешными анекдотами. Он немного боится самолетов — это напомнило мне теорию Дикса Батлера, утверждающего, что сильные мужчины не любят путешествовать по воздуху из боязни, как бы сидящий в них дьявол не перебрался в мотор. Услышав теорию Батлера о «крушении в пламени», Галифакс внес в нее дополнение: «В уничтожении своих собратьев есть нечто жутко завлекательное. Тебе открывается доступ в избранное братство. И человек, которого мы вскоре увидим, является прекрасным примером того». Тут Галифакс рассказал — а слухи об этом дошли до меня — о карательной вылазке, в которой он участвовал в Италии вместе с партизанами. В ходе ее Галифакс за три дня убил пятерых немцев: двоих из ружья, двоих из своего «люгера» (захваченного в качестве трофея), а одного — голыми руками.
«Я никогда не смог избавиться от этих воспоминаний, — сказал он. — Все время возвращаюсь к ним мысленно. Знаешь, это породило во мне чувство превосходства, ощущение власти над судьбами людей и великое беспокойство, не сумасшедший ли я».
«Почему вдруг сумасшедший?» — спросил я.
«Потому что я получил удовольствие от этих трех дней. Директор нашей школы, к моему удивлению, однажды сказал: если Господь захочет возложить на кого-то самую тяжкую миссию, он сделает его ангелом, несущим смерть коррумпированным, проклятым и порочным. Только редкие люди способны на такое, заверил он меня. Я не мог поверить услышанному. Мой отец, священнослужитель, не порицает уничтожение людей! Правда, когда он это говорил, глаза у него горели, а лицо было тупо-упрямое, как у многих янки. Я знаю, у меня тоже есть такое тупое упорство.»
Пусть вас, Киттредж, не собьет с толку выражение «тупо-упрямое». Галифакс употребляет его не в уничижительном смысле, нет, он имеет в виду упорство в сексе.
«В сексе я типичный янки, — признался он как-то мне. — По-моему, Гарри, у меня никогда не было эрекции, которую я не считал бы заслуженной и заработанной».
«Это не в моем стиле», — сказал я.
Мы рассмеялись. Тут довольно хорошенькая стюардесса, на которую Галифакс таращился с момента взлета (вызвав тем самым возрастающее глиссе улыбок с ее стороны), наконец остановилась поболтать с нами. Галифакс, естественно, приписал это исключительно себе, но, к его огорчению, интересовал ее я.
«Вы, случайно, не приятель Модены Мэрфи? — спросила она. И когда я позволил себе ответить „да“, она сказала: — Я работала в „Истерн“ вместе с Моденой, и она без конца говорила о вас. Я узнала вас по фотографии, которую она всегда носила с собой. Она считала вас замечательным».
«Ох как жаль, что она мне этого не сказала».
Мы условились: кто первый встретит Модену, передаст привет от другого.
Ну, Галифакс все это выслушал, а затем сообщил мне, что знал про Модену и всегда хотел с ней встретиться, хотя ловко поставленными вопросами я выяснил, что он всего лишь слышал ходившие по управлению сплетни о том, что я появляюсь в разных местах с красивой стюардессой, — заработал очко!
Я не собираюсь испытывать ваше терпение. Хорошенькая женщина не всегда любит слушать про другую хорошенькую женщину — это аксиома, но я взываю к вашему великодушию не без цели. Галифакс сделал мне в тот момент поразительное признание. У него появились, как он это назвал, «проскоки с эрекцией». Я упоминаю об этом не для того, чтобы выдать его тайну, а чтобы он был понятнее. По-моему, я начал понимать его отношения с Мэри — в последние годы такие проскоки, по-видимому, бывали часто, — зато какое возбуждение он испытывает в связи с нашей нынешней миссией. Несколько недель назад он ездил в Париж на рекогносцировку и вернулся, страшно довольный тем, что он снова в деле.
«Я чувствую, — сказал он мне, — что снова готов немного пожеребиться».
Я решил, что он возобновил отношения со своей секретаршей Элеонорой (которая обожает его), но оказалось, что вернулась старая приятельница — пристегните ремень! Могу поклясться, что она вам того не говорила! — Полли Гэлен Смит. Она умеет выбирать правильно!
Так что да, Галифакс был в отличном настроении. Он сберегает здоровье тем, что время от времени суется в дробилку, где перемалывают кости, и выходит из нее. Хотя в ходе предстоящей встречи нам не грозит физическая опасность — по крайней мере я так считаю, — она может привести к целому ряду малых и крупных катастроф в плане безопасности и карьеры. Промашка в этот момент может произвести такой же шум, как хлопанье крыльев гигантского птеродактиля. Но Галифакс, ведущий свой корабль в рискованные воды, пребывает в прекраснейшем настроении. Он рассуждает серьезно, с удовольствием об убийстве и смерти так, словно в его жилах течет средиземноморская кровь. В этом разговоре нас подогревает filet de boeuf aux poivres[213] и бутылка «Поммар-56». Галифакс сел на своего нынешнего конька, каковым является то, что Мэрилин Монро убили.
Он рассуждает об этом на протяжении всего обеда, а я думаю о другом. Разговор ушел от того, чего я ожидал. Мы, конечно, уже прошлись по наметкам, как вести себя, если во время встречи дело примет нежелательный оборот. Мы обговорили это в конторе и во время полета. Тем не менее я полагал, что хотя бы часть обеда будет посвящена нашей миссии, но этого не произошло. «Мы уже все утрясли, — сказал мне Галифакс, — давай поговорим о других вещах». И пустился в рассуждения. Сначала мне неприятно слушать об убийстве прелестной, блестящей, грустной и одновременно веселой молодой актрисы — это портит удовольствие от еды. Но Галифакс, видимо, понимает меня лучше, чем я сам себя. По-моему, он инстинктивно чувствует, что, высвободив большие и малые человеческие рефлексы, можно спокойнее представлять себе то же самое в отношении другого человека, даже если, как в данном случае, это страшный и омерзительный план. Перед возможностью столь серьезного дела стоит поразмыслить о не менее тягостном повороте в другой области тайных антреприз.
Попытаюсь пересказать это его словами. В конце концов, у меня есть на это право: я достаточно слушал достойного и доблестного Галифакса по разным поводам, поэтому, когда я пишу о нем, его голос звучит в моих ушах, а в данном случае он был весьма красноречив.
«Знаешь, — сказал он мне, — вначале я был абсолютно уверен, что Мэрилин прикончили по приказу Кеннеди, а то и он сам. Нетрудно сделать любой укол, если человек тебе доверяет. Джек или Бобби мог сказать Мэрилин: „Это смесь витаминов поистине динамитной силы. Творит чудеса“. А бедняжка готова была принять что угодно — будь то инъекция или пилюля».
Киттредж, наверное, надо вам пояснить, что последние пятнадцать месяцев Кэл был всецело занят этим делом: он не только собрал все, правда, весьма немногочисленные, свидетельские показания и, главное, отчет следователя — история Мэрилин Монро для него, проработавшего всю жизнь в разведке, превратилась в хобби. Он уверяет меня, что все факты, перечисленные в отчете следователя, указывают на убийство. При таком уровне барбитуратов в крови Мэрилин должна была принять пятьдесят капсул нембутала и хлоргидрата. Это должно было оставить след в желудке и в тонкой кишке. Однако в желудке, по отчету следователя, была всего одна ложка жидкости.
Не буду больше излагать эти подробности, поскольку, полагаю, они вам отвратительны. А Галифакс столько раз мне их перечислял, что у меня закралось подозрение, уж не взялся ли он сам за расследование. За обедом же речь шла о том, что он пришел к другому выводу. Видите ли, все эти пятнадцать месяцев Галифакс подозревал Джека — это может дать вам представление о том, как враждебно настроены нынче люди в управлении к президенту. Время от времени среди ночи я вдруг оказывался на кладбище предположений и думал: а что, если Кэл прав?