– Да как жене? У меня ее размеров нет.
– А вы, фрау, на себя мерьте. Она точно как вы, – показал фотографию, комплекция у женщины похожая.
Симпатичный человек – Пауль.
Примерки, то-се. Он Берте стал оказывать внимание. Генриху гостинцы предлагает: шоколад, галеты, сгущенное молоко.
Генрих, голодный, смотрит. А есть отказывается. Стесняется, конечно.
Пауль сам сядет за стол, усадит Генриха на колени:
– Фрау Берта, будьте любезны, покормите нас с киндером, мы очень хотим есть.
Берта что-нибудь скоренько сготовит, и едят втроем.
Берта к этому Паулю сильно прикипела! Не за пищу, а за внимание. Притулится где-нибудь в уголку и улыбается.
Так ли, сяк ли, немцев с Украины выбили. Пауль исчез.
Пришли в город наши солдаты-освободители. Встречали их цветами.
И Берта из дому вышла, стоит у калитки, машет рукой. Погода прекрасная, еще почти лето. Легонький платочек у Берты в руке красиво трепещет на ветру.
Соседки смотрят с недоумением:
– Как хватает совести? Мы все пострадавшие под оккупацией! Она с немцем крутила, а туда же!
Шипели, шипели. Офицера привели и указали пальцем:
– Вот она, мерзавка рода человеческого! Подстилка немецкая! И сама, между прочим, немка. Может, ее судить надо?!
Офицер возразил, что у него много других дел. Следом явятся специалисты, разберутся.
И тут настал страх. Ни на улицу выйти, ни дома сидеть. На улице не дают проходу, стекла побили камнями.
Ночью Берта увязала барахло в скатерть, распихала по своим кожаным мюнхенским чемоданам кое-какую одежду, взяла спички, кастрюльку, сковородку, еду, что была дома, швейную машинку, выкройки, погрузила на тележку и пошла с Генрихом.
Набрела на заброшенный хутор – там развалюха с соломенной крышей. И такое впечатление, что вокруг на километры – ни души.
Какое-то время прожили. Голодные-холодные.
На последней грани терпения, когда снег выпал бесповоротно, вернулись в свой дом. Там – пусто.
То ли вид Берты сжалил соседок, то ли что, но принесли поесть.
– Что ж ты с ребенком, как дикий зверь? Мы ж люди, не съели б вас. Неприятно, конечно, тебя наблюдать, сама понимаешь. Теперь и без имущества, и без ничего осталась.
За спиной шептались:
– Хитрая, бестия, машинку сберегла.
Видно, Берта пересидела специалистов по шпионам, которые наступали за войсками.
Больше ее никто не трогал.
Снова порола, шила, перешивала.
Через год примерно, в 44-м, когда Украину совсем освободили, вернулся Матвей Григорьевич. С орденом Красной Звезды, лейтенант. Демобилизовали по ранению. Коварство в том, что с виду здоровый, а сам сильно контуженый.
Вот пришел к Берте. Стал на пороге.
Берта к нему:
– Матвей Григорьевич! Матвей Григорьевич! – А дальше плачет.
Он к ней, конечно, явился подготовленный. Наговорили про нее всякое. А про своих он тем более знал, но надеялся.
– Ты про Цилечку мою расскажи, в каком она платьице была, когда ее стрелять вели… – спокойно попросил.
– Цилечка в сарафанчике голубеньком, с оборочками, – выпалила Берта, будто только такого вопроса и ждала. – И карманчики маленькие, с оборочками.
– Так холодно ж было… – Тут Матвей Григорьевич рухнул на пол без чувств.
Берта отливала водой, била по щекам. С полчаса лежал, открыл глаза и смотрит на Берту, как в первый раз видит.
– Ты кто?
– Я Берта.
– Да-да, Берта, знаю, – и опять закаруселил: про Цилечку, да в какой одежке была.
Берта опять ответила.
Он поднялся. Берта табуретку подставила, усадила. Держит за плечи.
– Матвей Григорьевич, отдохните. А хотите – поспите. Мы с Геничкой пойдем пройдемся. Вы Геничку моего помните?
Пацанчик подошел к Матвею Григорьевичу. Смотрит на орден, хочет потрогать.
Матвей Григорьевич только тут стал приходить в себя. Гладит Генриха по голове:
– Что, ингеле[7], хочешь, отдам тебе?
Генрих кивает, глаза горят.
– Ты открути, у меня пальцы не слушают.
Генрих глянул на Берту.
– Матвей Григорьевич шутит! Ты глазами посмотри, а рукой не трогай, – Берта Генриха отстранила и подтолкнула к двери: – Пойдем, пойдем.
– А я говорю, крути! Ты, Берта, крути, раз пацан не умеет! Сейчас крути! Ни минуты я этот орден на себе терпеть не выдержу!
Берта поняла – не шутит. Открутила.
– Приделай ему на рубашку!
– Там дырка потом будет, Матвей Григорьевич.
– И пусть!
Сделала.
Матвей Григорьевич встал и сказал:
– Награждаю тебя, пацан, от Цилечкиного имени, за то, что ты ни в чем не виноват… Ой, финстер мир!.. Готэню, Готэню![8] Идите, я посплю.
И, как был, лег на пол, кулак под голову пристроил. Заснул.