Из письма отца узнал, что в Вильне находится второй сын «муллы» Борис Говоров, и тоже писарь. Сегодня я посетил его. Борис славный, скромный парень, неспособный к наукам, но с хорошими задатками рисовальщика. Теперь он работает в Виленской инженерной дистанции, и не писарем, а чертежником. Положением доволен, выглядит хорошо, военная служба пошла ему впрок.
29 июля
«Солдатский вестник» сообщил сегодня, что офицеры получили указание не применять излишних строгостей к солдатам за неотдание чести. Что это сообщение «солдатского вестника» правильно, я практически испытал сегодня. Шел по городу. Вижу — идет навстречу офицер. Мне показалось, что его погоны рябые. К тому же они были серебряные. Машинально я решил: военный чиновник, таким мы, вольноопределяющиеся, чести не отдавали, считая это ниже своего достоинства. Чиновник прошел, я на него и не взглянул. Вдруг — я это немедленно уловил — чиновник круто повернулся назад, обогнал меня, и я услышал свистящий шепот:
— Вольноопределяющийся! Почему не отдаете честь? Бог мой! Инженерного капитана я принял за чиновника.
— Прошу простить! Задумался. — Я стоял и держал руку по всем правилам, под козырек.
— Меньше думайте на улицах, вольноопределяющийся! Вам это вредно! Идите!
Случись подобное неделю назад — и мне не миновать бы грозного разноса на улице, а то и гауптвахты. А сейчас все кончилось замечанием даже без приказания доложить о происшедшем начальнику команды.
Признаюсь, мне это не совсем понравилось. Отдание чести, по-моему, не простая формальность. Помимо того что оно служит признаком единства между старшим и младшим, между начальником и подчиненным, как об этом сказано в Уставе внутренней службы, оно является свидетельством дисциплины, выполняемой не по принуждению, а добровольно. Послабления в этом вопросе, мне кажется, затронут все основы дисциплины. Ведь отдание чести вошло в плоть и кровь не только армии, но и населения, которое привыкло видеть неукоснительное соблюдение военнослужащими этого правила. Думается, оно является одним из краеугольных камней, на которых по традиции, исчисляемой веками, построено здание воинской дисциплины. А теперь этот краеугольный камень расшатывается. Чем все это вызвано, мне непонятно. Я лично ни на самом себе, ни на своих товарищах не усмотрел причин для такой коренной ломки. А быть может, они есть, а я их не заметил?
13 августа
Наш поезд стоит где-то недалеко от Москвы. Едем уже третьи сутки. Поезда с запада на Москву идут почти сплошным потоком: эвакуируют ценности, архивы, имущество, беженцев, везут нас, вольноопределяющихся, в школы прапорщиков.
В Вильне последние дни были тревожны. Сначала мы узнали, что крепость Ковно осаждена немцами, а затем, что комендант Ковно генерал Григорьев сдал крепость почти без сопротивления, с полным запасом снарядов, продовольствия, с большим надежным гарнизоном. По слухам, сдал из трусости[26]. Враг продвигался, а нас все еще никуда не отправляли. Наконец когда артиллерийский огонь был уже ясно слышен и бои шли в районе станции Кошедары, появился зауряд-военный чиновник и быстро распределил всех нас по школам. Я, Гриша и Ваня поехали в Москву, а Геннадий — в Петергоф.
Ехали мы довольно весело, несмотря на неудачную пока для нас войну, потери крепостей, Варшавы, Вильны. Об этом не думалось. Все были рады назначению в школу прапорщиков и возможности пожить по-человечески три-четыре месяца по крайней мере.
На каждой большой остановке поезда, как правило, наши ребята давали концерт. На крупных станциях нас обязательно кормили обедом независимо от времени дня: мы обедали и утром, в 7 часов, и в 10 часов вечера, как, например, в Вязьме. Кормили обильно и вкусно. Кроме того, выдавали кормовые деньги по рублю на троих. За 30 копеек я покупал обычно коробку шпрот и булку.
Подружился с ковенским артиллеристом Львом Слабковичем, очень милым и приятным человеком и собеседником, веселым и жизнерадостным не по возрасту. Лев совершенно лысый, зато его лицо украшает огромная рыжая борода, которую он холит, а иногда расчесывает на две стороны, что придает ему сходство с генералом Бобырем — комендантом Новогеоргиевска.
14 августа
Ночевали в Ходынских лагерях. Утром, после завтрака, нас повели по Москве. Вот знакомые Триумфальные ворота, Тверская, Большой Каменный мост, а слева от него громада Кремля на горе, справа — великолепнейший храм Христа Спасителя, золотой купол которого, если ехать с юга, виден верст за пятнадцать от Москвы. А против него училище, где я был не последним учеником. Вот Полянка, по которой я так долго ходил в училище из Замоскворечья. Серпуховская площадь по-прежнему украшена водоразборной башней и водовозами вокруг нее. Большая Серпуховская улица — центр района, где я провел свое детство до шестнадцати лет. Скоро казармы — цель нашего путешествия.
26
По приказу главнокомандующего армий Западного фронта генерала от инфантерии А. Е. Эверта комендант Ковенской крепости генерал от кавалерии В. Н. Григорьев был предан военному суду. Дело рассматривалось 19–26 сентября 1915 года Двинским военно-окружным судом.
Суд признал Григорьева виновным: 1) «в том, что, состоя комендантом крепости Ковна в течение нескольких лет до текущей войны и все время войны с Германией в 1914 и 1915 гг., он своевременно не принял должных мер к тому, чтобы привести крепость в инженерном отношении в состояние боеспособности и организовать целесообразную артиллерийскую оборону ее... вследствие чего при атаке германскими войсками крепости Ковны в конце июля и в первых числах августа 1915 г. гарнизон крепости, неся огромные потери в людях и материальной части, приведен был в расстройство и вынужден был покинуть первый и второй отделы обороны...» 2) «в том, что, состоя в должности коменданта крепости Ковна в то время, когда во время боя с германскими войсками часть гарнизона крепости отошла... а в крепости оставалась крепостная артиллерия и незначительная часть пехоты и саперов... и часть пехоты и крепостная артиллерия IV и III отделов, оставаясь в укреплениях сих отделов, доблестно вела бой с германцами, занявшими первый отдел обороны у г. Ковны, он, генерал Григорьев, самовольно во время боя сего 3 августа 1915 г. ...покинул вверенную ему крепость и. оставшиеся в ней войска ее гарнизона и отправился в штаб 34-го корпуса для доклада по телефону командующему 10-й армией о положении крепости, причем более суток оставался без связи с остававшимися в крепости войсками».
Григорьев был приговорен к исключению с военной службы с лишением «воинского звания, чинов, орденов и медалей, дворянства и всех прав состояния» и ссылке в каторжные работы на пятнадцать лет. (См.