Я вспомнил то жаркое лето восемьдесят третьего, потому что двадцать с лишним лет так остро не испытывал тех же чувств страха и непонимания. Был путч в девяносто первом, Белый Дом в девяносто третьем, дефолт в девяносто восьмом, где нам с Инной нечего было терять. Вот и сейчас я не понимаю, что происходит. С одной стороны, факты — упрямая вещь, и есть вполне определенная корреляция между названием краски, которую купили мои клиенты, и их судьбой. Ведь нельзя же отмахнуться от того, что Lady Di врезалась на машине, как принцесса Диана, в опору моста, а Apline Echo погиб в лавине в тех самых Альпах, a Turned Earth — от землетрясения в Перу, а Stormy Sea — утонул в Таиланде. И все эти типы вызвали во мне, если не омерзение, это уж слишком, то неприятие, брезгливость что-ли. Да и не стал бы я их убивать. А если, действительно, все дело в вероятности, кому как повезет.
Свихнуться можно от ощущения беспомощности.
Ловлю себя на том, что глаза слипаются, и бреду обратно в постель. Утром Инна уходит рано, она в полседьмого ждет на углу развозку, а Хоум Центер начинает работу с девяти, поэтому мы по утрам не встречаемся. Какой идиот придумал, что «утро вечера мудренее»? Наверно, все-таки, мудрЁнее, ошибочка вышла. Могу ли я посоветовать кому-нибудь Summer Storm?[58] А если мой клиент возьмет, да и выберет Thunderstorm?[59] Придет ко мне, скажем, депрессивный элемент и купит Silk Knot.[60] Повеситься гражданин может запросто после такого выбора. Умрет ли Mt. Smokey[61] от рака легких, вот в чем вопрос? Пойдет ли на дно Atlantis[62] вместе со всей семьей? Сгорит ли осенью дом, окрашенный в Autumn Ashes?[63]
Поскольку сегодня воскресенье, то меня ждет на обед фаршированная ветчиной пита, а не алюминиевый подносик с обедом из инниной столовой. Ночью я слегка переусердствовал, поэтому крепкий кофе совершенно необходим. Однако общая заторможенность организма идет на пользу, лениво двигаю плавниками по квартире. После легкого завтрака спускаюсь вниз и обхожу вокруг гнедой. Ничего подозрительного не замечаю. Хотя на работу ехать мне всего минут пятнадцать, выхожу я по старой автобусной привычке за полчаса. Если задерживаюсь, то срабатывает какой-то странный внутренний триггер, и я начинаю нервничать. Непонятно почему. Пятнадцать минут — это еще с небольшим запасом, а если светофоры зеленые, то дорога занимает всего десять. Когда я работал в охранной фирме, такая предусмотрительность была оправдана, потому что за опоздание даже на минуту срезали четверть часа. Но в Хоум Центре такого нет — платят строго за отработанные часы, а привычка осталась. Сегодня мне, напротив, хочется почему-то потянуть время. Я осторожно выезжаю из грубо оштукатуренного стойла между столбами и останавливаюсь у тротуара, чтобы пропустить соседей. Они, в знак признания, что я их сегодня не задавил, делают мне дежурный взмах рукой.
У первого же светофора меня встречает нервная какофония клаксонов, и я в очередной раз радуюсь, что наш ангар находится на выезде из города, и основная пробка стоит мне навстречу. Как всегда, после первых дождей перекрестки полны битого стекла, хрустящего под колесами. Каждый такой хруст воспринимаю, как будто я наступил на осколок босой ногой. Еду не торопясь, правда, и не слишком медленно, но все равно чувствую, что действую на нервы спешащим попутным водителям. Я могу не останавливаться у контрольной будки, но торможу и опускаю стекло, чтобы поздороваться с Феликсом.
Посередине разлинованного прямоугольниками пространства меня посещает мысль, что сегодня мне почему-то совсем не хочется парковать свою машину в дальнем углу. Надо сказать, что по негласному правилу сотрудникам не рекомендуется занимать места перед самым входом в наш ангар. Это из-за тех самых посетителей, которые удавятся за место в первом ряду. Мне в первый ряд не надо, поэтому выбираю место отдаленное, но с обзором, чтобы из дверей гнедую было видно. Всегда приятно входить с улицы в ангар. Летом он прохладен по сравнению со средней израильской температурой, а зимой у нас теплее, чем снаружи. Но сегодня ангар, вместо приятного утреннего тепла, обдает меня затхлым ощущением нежилого помещения. Впрочем, может быть, эта затхлость всегда присутствует по воскресеньям, когда включают вентиляцию после субботнего выходного.
Полное освещение включается ровно за минуту до открытия, а пока между полками царит полумрак, и бродят тени моих сотрудников. Работники, бравируя своей избранностью, гордо проходят мимо ранних покупателей, переминающихся возле дверей. В воскресенье утром не покупают краску. Оживление у меня наступит лишь к концу недели, когда сподручнее делать ремонт. Парочка каталогов-вееров поджидает меня около смесительной машины, но сегодня мне не хочется играть в цвета. Хочется прикрыть глаза, когда ярко вспыхивают лампы после нескольких сполохов беспорядочного мерцания.
Мои мысли крутятся вокруг Марио: кто он, откуда взялся? Пытаюсь представить его по памяти: несколько узкое лицо, еще более сужающееся к подбородку; светло-каштановые волосы, короткая, но не слишком, стрижка; серые глаза; обычное такое, ничем не выделяющееся лицо человека, которому можно дать от тридцати до сорока пяти. Рост около ста семидесяти, фигура скорее скорее худощавая, чем плотная. Одет в черные брюки и белую рубашку, и еще на нем была жилетка. На номер его «Мазды» я, конечно, не обратил внимания. Портфель коричневой кожи, что он бросил под стол, был весьма даже потрепанный. И ни телефона, ни адреса.
Напрасно я сегодня надеялся на благословенные воскресные утренние часы отдыха. Забастовка школьных учителей внесла свои коррективы в размеренное течение жизни, и прямо с открытием магазина в мою епархию вторгается живописная парочка. Хорошего ничего не жду, поскольку видел их на стоянке. Мать лет сорока с дочкой-подростком поставила свой джип напротив входной двери на месте для инвалидов. Знака принадлежности к инвалидам, естественно, никакого нет. Тяжеловесность фигуры — намного выше среднего, но последней моде на низко сидящие обтягивающие портки следует неукоснительно. В дочке уже видны материнские гены: и в комплекции, и в выборе одежды. Сразу понимаю, что покупать ничего не собираются, а притащились исключительно ради каталога-веера. Задача перед ними стоит, прямо скажем, не легкая — выбрать цвета для стены с облаками. Дохода мне с таких клиентов никакого, одна лишь головная боль. Сую им в руки веер, и ретируюсь в самый дальний угол, чтобы сами все выбрали да убрались побыстрее.
После получасовых дебатов мамка начинает с надеждой бросать взгляды в мою сторону. Еще три дня тому назад я с гордостью ждал, когда наступит мой звездный момент — меня попросят помочь в выборе краски. А сегодня мне не в радость любимое развлечение, я отдаю себе отчет, что мне совсем не симпатичны эти покупатели, и я не хочу иметь с ними дела.
Дочка явно взяла бразды правления в свои руки. Поскольку комната ее — она и хозяйка. Вот только опыта маловато, ну а с нахальным молодецким напором у нее все нормально. Мне предлагается одобрить ее выбор, а я не знаю что мне и делать. Я боюсь Mermade Flower,[64] я никак не могу рекомендовать North Wind.[65] Я шарахаюсь от Heaven's Gate,[66] как от самого черта. Little Girl[67] Blue звучит как будто невинно, но кто знает, какой смысл может крыться за таким названием, потому что завтра кто-нибудь вроде Стивена Кинга напишет новый триллер, и моя юная клиентка очутится посреди жестокой сексуальной драмы.
Советую покрасить стену в Cloud Wisp[68] в надежде, что не найдется какой-нибудь гадости за кадром. Соглашаются — теперь дело за цветом облаков. Ну до чего богатый у нас выбор — душа радуется. Можно посоветовать: Piano Keys,[69] Milky Way,[70] Swan Wing.[71]