— Мелкоштучки, — подсказала Ольга, выключая конфорку.
— Что?
— То, чего у нас нет. Ты умеешь пользоваться этой штукой?
— Кофемашиной-то? Легко. Тебе какой сделать?
— А какой есть?
— Эспрессо, американо, капучино, чокочино…
— О господи. Американо, пожалуйста.
— Ун аттимо, кара сеньора![12] — весело воскликнула Варя. — Аспетта… гм… так, ну сейчас она протупится и все будет. Садись за стол пока. — Второй блинчик исчез с тарелки так же молниеносно, как и первый.
— Знаешь итальянский? — удивилась Ольга.
— Немного. Хорошо я на нем только матом ругаюсь. Кричи «каццо!» по любому поводу, и тебя сразу поймут. Ну и там… каццеджаре — заниматься фигней. Уна каццата астрономика — астрономическая фигня. Есть даже такой рэпчик — «ке каццо, рагацца!» Не слышала?
— Астрономическая фигня — это наш план, — вздохнула Ольга.
— Ничего подобного, — отрезала Варя. — Остались сущие пустяки: понять, чем вскрыть фундамент без дробилки, чтобы попутно не перебудить всю округу. Но вообще-то там старый бетон, можно, наверно, и буром… будет, конечно, шумновато, но не настолько, чтобы мы попали в сводку новостей.
— И это, по-твоему, единственная проблема? — скептически усмехнулась Ольга. — Ты себе представляешь площадь круга диаметром сорок метров? Тысяча двести пятьдесят шесть квадратных метров! И у нас нет ни одной подсказки, в каком именно месте этого круга мы должны применять эту самую дробилку! Или бур.
— Ну ты даешь. — Варя посмотрела на нее с жалостью, засунула в рот поглубже очередной блинчик и, не прожевав до конца, неразборчиво проговорила: — Тут и думать нечего. Опоры нижней секции по периметру. Рукопись в центре.
Двадцатого сентября Жанна родила девочку. Лев Николаевич поспешил на рю Сен-Лазар, как только узнал, скупив по дороге всю тележку у обомлевшей от счастья цветочницы, и с восхищением и страхом склонился над колыбелькой: его французская дочь была безупречно красива и очень, как ему показалось, похожа на него самого. Новая, тихая, светящаяся изнутри Жанна сидела рядом на низком стульчике и с любовью всматривалась в крошечное личико.
— Ты уже придумала, как ее назвать?
— Нет, ждала тебя. Это ведь ты у нас мастер придумывать. Только, прошу тебя, не надо давать ей имя какой-нибудь несчастной красавицы, драматично умершей от чахотки. У тебя ведь были героини со счастливой судьбой?
— Дениз, — вспомнил он. Умная и находчивая героиня «Дамского счастья», хозяйка и творец своей судьбы.
— Хорошее имя, — одобрила Жанна. — Дениз Розеро.
— Золя, — прошептал он, гладя ее по волосам. — Дениз Золя.
Потянулись счастливые дни. Дома — строгая хозяйственная Александрин, командир армии золоченых артефактов. Починили камин, который отдавал тепло неохотно, будто через силу, и очень вовремя: снова начало холодать. Лев Николаевич и не заметил: он писал как одержимый, ведь денег нужно было много. Он нужен был в Париже и почти не бывал в Медане, чему Александрин была только рада. Пролетела весна, потом лето, осень — он не заметил и этого, у него теперь был личный счетчик: Дениз засмеялась, Дениз впервые ела протертое яблоко, Дениз пошла. Жанна изумлялась: посмотри, говорила она, тебя она сразу слушается, с тобой у нее все получается, а у меня она только капризничает. Он не любил таких разговоров — сердце не выносило лжи и недовольно ворчало.
Смену времен года он ощущал только по тем цветам, которые скупал охапками, — нарциссы, тюльпаны, ирисы, сирень, жасмин, розы. «Ну куда ты лезешь! Эмиль, тут же шипы, она уколется!» — «Не трогай ребенка, у нее врожденное чувство прекрасного». — «Ну вот, я так и знала. Не плачь, пойдем в сад. Там твое врожденное чувство прекрасного поможет тебе побыстрее забыть о боли».
Жанна была нежной и увлеченной матерью — мягче Сони, больше похожей, пожалуй, на Таню, если отмести в сторону ее легкомыслие и тщеславную привычку красоваться. А Дениз была абсолютная француженка, самая красивая, как он мысленно признавался себе, из его дочерей, взявшая все лучшее и от него, и от Жанны: темноволосая, с правильными благородными чертами лица, с внимательным взглядом неожиданно светлых серых глаз из-под черных ресниц.
Из-за дочери-француженки — даже более, чем из-за своей француженки-любимой — он теперь и к самой Франции относился как-то иначе. Все чаще ему вспоминалась «Война и мир», он думал о Наполеоне, переосмысливал для себя французскую историю. Революция — империя — война, и так по кругу. Воинственная нация, но притом такая живая! И при этом никто не пишет о войне. Значит, он будет первым.