— Он очень хотел повидать вас! — защитил брата Доде-старший, не вполне верно истолковав вздохи облегчения своего приятеля. — Но, видите ли, сегодня проходит церемония разжалования капитана Дрейфуса из офицерского звания перед отправкой в ссылку, и в Леоне взыграли гражданские чувства. Заявил, что никак не может пропустить такое событие.
— Дрейфуса, — нахмурившись, повторил Лев Николаевич. Речь вроде шла о том самом германском шпионе, приговоренном к пожизненной ссылке. — Доде, почему вокруг этого столько шума? Разве до него не разоблачали во Франции ни одного шпиона?
— Так ведь Дрейфус — еврей, — смущенно пояснил Доде-старший. — Точнее, был единственным евреем в нашем Генеральном штабе. И надо же было именно ему начать шпионить против Франции! Теперь его преступление легло камнем на всех евреев сразу. Их обвиняют в сговоре, в создании тайного синдиката, в том, что они несут погибель стране, их увольняют с работы… Да что я вам рассказываю! Вы разве не читаете газет?
— В общем, нет, — сознался Лев Николаевич.
— Можно ли писателю быть равнодушным к общественной жизни! — раздался протестующий голос за его спиной.
Леон. Видимо, его гражданское чувство было уже полностью удовлетворено и пора было переходить к обеду.
— Поосторожнее с оценками, Доде, — насмешливо заметил Гонкур. — Не забывай, ты обращаешься к автору «Жерминаля».
Но его уже заглушили любопытствующие голоса:
— Правда ли, что вы видели Дрейфуса, господин Доде?
— Расскажите же, господин Доде!
Леон сделался торжественен и мрачен. Его губы сжались, и Лев Николаевич ужаснулся ненависти, отразившейся на его круглом лице.
— Церемония происходила во дворе военного училища, — начал он свой рассказ. — На плацу построились военные, прочие граждане могли наблюдать только из-за ворот. Но видно было хорошо, я разглядел Дрейфуса во всех подробностях. Это ничтожный и мерзкий человек. Ей-богу, для него выбрали чересчур уж мягкое наказание! Предателя, надевшего в последний раз свой парадный мундир с офицерскими нашивками, вывели на плац под грохот барабанов, и в тишине зазвучал непреклонный, полный презрения голос генерала Дарраса: «Альфред Дрейфус, вы недостойны носить оружие! Именем французского народа вы разжалованы». И знаете что? Он ничего не ответил, даже не опустил головы! Вот до чего глухо его сердце и грязна его совесть!
— Но это же и есть признание вины, — возразила Александрин.
— Как бы не так! Когда все стихли, ожидая от негодяя мольбы о пощаде, он развернулся к войскам и крикнул: «Солдаты, клянусь вам жизнью моих детей, я невиновен! Да здравствует Франция! Да здравствует армия!» По счастью, его быстро прервали. Конвой подтолкнул его вперед, и он пошел мимо толпы, плюющей в него и бросавшей гнилые объедки. А он еще пытался кричать о своей невиновности, смущая людей! Следовало бы заглушать его лживые слова барабанным боем. Говорят, за час до разжалования он во всем сознался конвоиру.
— Сознался! — удивился Лев Николаевич. — Зачем же тогда было кричать?
— Хотел сохранить лицо, — предположил Гонкур.
— Но ведь это не так дурно, что он мужественно перенес унижение? Если бы у него дрожали колени и он плакал, вам бы было легче его простить, Доде?
— Простить?! — скривился Леон всей своей пухлой физиономией. — Что вы, Золя! Он предал Родину!
Потом этот разговор, конечно, позабылся — предал, виновен, сослан, Льву Николаевичу было не до того. К нему обратился доктор Эдуар Тулуз, задумавший исследовать организм известного писателя. Был этот Тулуз преинтереснейшей личностью, и Лев Николаевич согласился, только потом осознав, как это опасно.
— Вам сейчас пятьдесят пять? — спрашивал доктор. — Н-да… Понимаете, вы в хорошей форме, но, по-видимому, ваш организм серьезно износился. Я бы сказал, что вам ближе к семидесяти, несмотря на вашу подвижность.
— А… почему бы вы так сказали? Что мне к семидесяти?
— Ну, у вас, например, очень ранняя стенокардия, — с энтузиазмом сообщил доктор. — Потом, старческая пигментация — видите? Тоже рановато, да.
Et cetera, et cetera[13]. Прямо скажем, не до Дрейфуса. Однако невесть откуда снова объявившийся Алексис, услышав рассказ об обеде у Доде, подверг своего учителя чуть ли не обструкции:
— То есть как это — Дрейфус виновен?! И вы верите таким безмозглым юнцам, как Доде?
— Но ведь Дрейфус сознался, — нерешительно возразил Лев Николаевич.
— Ложь. Ни в чем он не сознавался.