Вот и Тургенев, оказывается, среди этих спасителей-заговорщиков, поразился Лев Николаевич. Решительно все знали, как ему следует поступить, кроме него самого.
С другой стороны, Тургенев все же не совсем нигилист. Он либерал, и он аристократ; зная, что Тургенев встретит его в Париже и поможет на первых порах, ехать было как-то спокойнее: все же не окажешься там в одиночестве в эмигрантском революционном кругу. И, судя по записке, он не держит зла из-за той давней ссоры, просит прощения, следовательно, в душе он не совсем плохой человек. Давняя его обида на Ивана Сергеевича как-то притупилась из-за этих нескольких строк. Он глубоко задумался.
— Так что же, Лев Николаевич? — мягко, но настойчиво спросил Кравчинский.
— Хорошо. — Его собственный голос показался ему чужим. — Я готов ехать.
— В таком случае вам необходимо выйти из гостиницы незамеченным, — сообщил практичный Кравчинский. — Так, чтобы наш друг внизу не донес кому не следует.
— Как же это сделать?
— Устроим попойку. Сейчас пошлем его за шампанским, потом пошлем еще раз… потом я удалюсь в самом нетрезвом виде. Вы, выждав еще четверть часа, пошлете за очередной бутылкой. Постарайтесь, уж будьте любезны, еле держаться на ногах. Дождавшись, пока он уйдет, покинете гостиницу с вещами. Он, не дозвавшись вас, решит, что вы уже заснули пьяным, и завтра будить не станет — побоится, что вы с похмелья злой будете. Вы же, выйдя из гостиницы, дойдете пешком до угла Лафонской и Конногвардейской. Запомните?
— А что там? Конспиративная квартира?
— Что вы, Лев Николаевич, — изумился Кравчинский. — Как вы себе представляете мое появление на конспиративной квартире среди ночи под ручку с графом Толстым? Нет, там нас встретит извозчик. Это будет не случайный ванька, а надежный мой товарищ, но даже и он не будет осведомлен о том, кто вы такой. Оттуда сразу на Варшавский вокзал. Поезд отходит утром, у меня билеты первого класса, в синий вагон. Пришлось раскошелиться. Как-никак, а мы с вами все-таки граф с князем. — На этой последней фразе он тихо засмеялся.
— А я смотрю, у вас уже все приготовлено, — с некоторым неудовольствием заметил Лев Николаевич.
— Ну конечно, как же вас вывозить, не подготовившись? Но время дорого. Начнем?
Лев Николаевич только руками развел. Кравчинский улыбнулся ободряюще, напустил на себя вид одновременно залихватский и напыщенный, схватил зачем-то трость и исчез за дверью. Некоторое время спустя внизу хлопнула дверь, простучали шаги, и фальшивый князь снова возник на пороге.
— Побежал, голубчик. А что же вы сидите? А чемодан укладывать?
— Да, это вы верно говорите, — покорно согласился Лев Николаевич и растерянно оглянулся по сторонам. — Вот только… не знаю, как и подступиться… знаете, терпеть не могу собирать вещи, — беспомощно заявил он. — Всегда просил жену или шурина.
— Так за чем же дело стало? — засмеялся Кравчинский. — Я прекрасно укладываю вещи! Да у вас их и немного совсем. — Он проворно прошелся по комнате, осматривая ее небогатое содержимое.
— Что вы, — смутился Лев Николаевич. — Я вовсе не то хотел сказать…
— Да будет вам стесняться! Нам с вами еще в поезде ехать, что же вы думаете, я не увижу ваших вещей? Вот так… — У Кравчинского это действительно получалось ловко: бумаги в одну сторону, одежда в другую, возникли откуда-то какие-то непонятные свертки.
Вскоре в дверь постучали.
— Широко не открывайте, — шепнул Кравчинский.
Лев Николаевич высунул голову в коридор и забрал у портье шампанское.
— А мы уж заждались, — неестественным голосом воскликнул он, захлопнул дверь и уставился на бутылку в своей руке. — Однако же куда мы его денем? Нельзя, чтобы он утром обнаружил, что мы не пили.
— Нельзя, — согласился Кравчинский. — И вылить-то некуда, в ванну разве? Двое боевых офицеров напились и принимали для смеху ванну из шампанского… тьфу, право слово, только мамзелей не хватает. В окно? Слышно будет, да и с первого этажа могут увидеть. Придется с собой забрать. Одну бутылку откупорим, надо, чтобы от нас пахло как от пьяных, а остальное, уж не обессудьте, придется вам дотащить до извозчика. Я, как видите, налегке, больше одной не унесу. Буду делать вид, что аристократически пью из горла.
Через двадцать минут чемодан был уложен, а ремни на нем надежно завязаны. За это время князь Джандиеров, спрыснув на себя для запаха из первой бутылки, сходил к портье и потребовал еще — теперь его слегка заплетающуюся просьбу было слышно на весь этаж. Снабженные добавкой, они немного подвигали мебель и по настоянию неугомонного Кравчинского попели песен на всех известных им языках. «Du hast Diamanten und Perlen!»[5] — выводил революционер басом; выходило у него так комично, что у Льва Николаевича, несмотря на весь драматизм ситуации, от смеха разболелся живот.