Де Вилльерс сохранял внешнее безразличие. Он полагал, что выслушал уже все мыслимые мотивы, по которым один человек может желать смерти другому. Сейчас это была лишь вариация распространенной темы мести. Но с каким отличием! Де Вилльерс понимал, почему шейх требует, чтобы комар не мог носа подточить, ведь цепочка связанных между собой смертей способна вызвать подозрения у Интерпола и королевской оманской полиции. Если на Амра падет подозрение, его семейство будет официально выслано из султаната, а это полностью лишит смысла сами убийства.
Де Вилльерс также понимал, зачем шейху нужны документальные свидетельства в виде фильмов. Чтобы предоставить тем, кто изгнал его с родины, убедительные доказательства «суда» и наказания виновных. Но с точки зрения де Вилльерса, предупредить цель о том, что она будет устранена, значит невероятно осложнить операцию. Он легко представил, какой будет реакция Майера и Дэвиса, когда они узнают об этом необычном условии. С другой стороны, гонорар обещан просто фантастический.
– У меня два вопроса, – наконец сказал де Вилльерс. – Кто эти люди и к какому сроку их нужно убрать?
Часть 2
Глава 10
Всю ночь пожар бушевал на плоской вершине Тэйбл-Маунтин. В долине выли собаки, а де Вилльерс сидел, обнаженный, на подоконнике, ловя ночной ветерок и наслаждаясь ароматами бугенвиллей, которыми была увита терраса внизу. Он не мог припомнить, был ли у него такой же счастливый день в последние месяцы, проведенные в поместье Ла-Перголь.
Весной 1969 года де Вилльерс приехал в Капскую провинцию и устроился на временную работу на ипподроме в Кенильуорте. Используя свою однокомнатную квартиру в качестве базы, он принялся прочесывать округ Токай в поисках Вриде-Хойса и семейства де Вилльерс.
Он нашел множество своих однофамильцев, но никого, кто помнил бы Вриде-Хойс. В течение нескольких месяцев он вел настойчивые поиски и уже почти исчерпал все возможности, но тут наконец попал в Ла-Перголь. Владелец поместья Жан Фонтэн, несмотря на свою фамилию, был бур до мозга костей, хотя и гордился военными медалями, полученными от генерала Смэтса[12] и английского короля. Он воевал в Ливии в составе Первой армии и подружился там со многими янки. Ему пришелся по душе высокий молодой иностранец, разыскивающий свои бурские корни, и он согласился свозить нового знакомого во Вриде-Хойс.
– Вы хотите сказать, дом сохранился до сих пор? – с характерным для него скепсисом спросил де Вилльерс, однако его лицо вспыхнуло от волнения.
– Не спеши радоваться, приятель..– Фонтэн поднял руку. – Да, я отвезу тебя, но там осталась только груда развалин. Я живу здесь сорок лет, и уже в тридцатых не было ни крыши, ни дверей. Здешним кафрам нужны материалы для строительства своих домов. Я не знаю никого, кто помнит первых хозяев.
Покрытый шрамами негр-коса из Транскея, добрых шести футов и шести дюймов ростом, подвез своего хозяина в кресле-каталке к видавшему виды «шевроле» и помог перебраться на сиденье, поскольку ноги у Фонтэна болтались, словно у тряпичной куклы, с тех пор как паралич отнял у него все, что ниже пояса. Коса сел за руль.
– Куда прикажете, босс? – оскалился он.
– К старому дому у каменоломен, Самуэль.
Они проехали по широкому шоссе мимо просторных конюшен, затем по узким грунтовым дорогам, ведущим к виноградникам Фонтэна, которые простирались на восток и на запад, покуда хватало взгляда. Впереди местность начинала плавно подниматься к лесам Токая, окружающим подножие Тэйбл-Маунтин.
От живописного зрелища у де Вилльерса стеснилось дыхание. Это была его родина, но сейчас он подумал, что в любом случае захотел бы поселиться здесь навсегда. Определенно, это было самое прекрасное место на свете.
Однако Вриде-Хойс, когда машина наконец выехала по тряской дороге на открытое место, разочаровал его, оказавшись даже не развалинами, а лишь невысокими горами мусора, поросшими папоротником и густыми бамбуком, где сплели висячие гнезда ткачики. На камнях нежились под солнцем ящерицы, а то, что когда-то было центральным двором, полностью застилал ковер цветущих нерин. Де Вилльерс прошел за бамбуковую рощицу, на лужайку, заросшую дикой земляникой, мхом и молодой шелковицей. На обломке гранитной плиты он с трудом разобрал одно-единственное слово: «ВРИДЕ».