Вспомним все то, что говорилось о природе и происхождении фантазий, этих предшественников бреда. Это замена и плоды вытесненных воспоминаний, которым сопротивление не позволяет достигать сознания в неизмененном виде, но которые приобретают осознанность за счет того, что при посредстве изменений и искажений принимают в расчет сопротивление цензуры. После достижения компромисса такие воспоминания становятся фантазиями, которые легко вводят в заблуждение сознание индивидуума, то есть могут быть поняты в духе господствующего психического течения. Теперь вообразим, что картины сновидения суть, так сказать, физиологические бредовые творения, плоды компромисса в той схватке между вытесненным и господствующим, которая, наверное, происходит в каждом, в том числе и в совершенно психически здоровом человеке. Тогда становится понятным, что картины сновидения следует рассматривать как нечто искаженное, за чем прячется что-то другое, неискаженное, но в определенном смысле неприличное, подобно вытесненным воспоминаниям Ханольда, скрытым за его фантазиями. Указанному противоречию придается та или иная форма выражения, благодаря чему воспоминания сновидца при пробуждении о содержании сновидения будут отличаться от того, что основа сновидения представила искажающей цензуре, – от скрытых идей сновидения. В таком случае толковать сновидение значит перевести его явное содержание на язык скрытых идей и устранить искажения, которые последние должны были понести от противодействующей цензуры. Если эти соображения мы применим к занимающему нас сновидению, то найдем, что его скрытые идеи могут быть следующими: девушка с такой изящной походкой, по которой ты ее разыскиваешь, действительно живет в этом городе вместе с тобой. Но в такой форме идея не могла быть осознана, ведь на ее пути стояла преграда фантазии, возведенная в ходе более раннего компромисса: Градива – помпеянка, а потому не остается ничего другого, если нужно защищать реальность жизни в одном и том же месте и времени, как допустить искажение: да, ты живешь в Помпеях во времена Градивы. Именно эту идею воплощает явное содержание сновидения, изображая переживаемое настоящее время.
Лишь изредка сновидение оказывается таким изображением, о котором можно сказать, что в нем обыгрывается одна-единственная мысль; чаще всего во сне предстает целый ряд таких мыслей, целая сеть идей. Из сновидения Ханольда можно выделить и другую составную часть содержания, искажение которой легко устранимо, так что быстро проясняется представленная ею скрытая идея. Это та часть сновидения, на которую тоже распространяется убежденность в реальности. В сновидении движущаяся Градива превращается в каменное изображение. Ведь это не что иное, как остроумное и поэтическое описание реального события. Ханольд на самом деле переносит интерес с живой женщины на каменное изображение; возлюбленная превратилась у него в каменный барельеф. Скрытые идеи сновидения, вынужденные оставаться бессознательными, хотят вновь превратить это изображение в живую женщину; они говорят сновидцу в связи с прошлым приблизительно так: ты интересуешься только барельефом Градивы, потому что он напоминает тебе о живущей рядом Зое. Но такое понимание, стань оно осознанным, означало бы конец бреда.
Обязаны ли мы каждую отдельную часть явного содержания сновидения схожим образом заменять бессознательными идеями? Строго говоря, да; при толковании подлинных снов мы не вправе уклоняться от этой обязанности. Сновидцу надлежит при этом отвечать нам самым подробным образом. Понятно, что подобные требования мы не можем предъявить к творению художника; но все же не следует упускать из виду тот факт, что пока мы не подвергали толкованию или переложению основное содержание этого сновидения.
Да, сновидение Ханольда – страшный сон. Его содержание пугает, во сне сновидец испытывает страх, а болезненные ощущения сохраняются и после пробуждения. Это обстоятельство не благоприятствует нашей попытке объяснения; мы вынуждены опять многое заимствовать из книги о толковании сновидений. Она советует не впадать в ошибку и не приписывать страх, ощущаемый во сне, содержанию сновидения (ведь содержание сновидений трактуется иначе, нежели содержание представлений в состоянии бодрствования). Еще она обращает наше внимание на то, как часто во сне мы видим поистине жуткие зрелища, не ощущая даже намека на страх. Истинное положение дел совершенно иное, его трудно разгадать, но наверняка можно прояснить. Страх в страшном сне, как вообще любой нервический страх, соответствует сексуальному аффекту, либидозному чувству и возникает в результате вытеснения из либидо[34]. Следовательно, при толковании сновидений страх нужно заменять сексуальным возбуждением. Теперь страх оказывает – не всегда, но зачастую – сильнейшее влияние на содержание сновидения и привносит в него представления, которые кажутся осознанному и ошибочному пониманию сновидения соответствующими аффекту страха. Это, так сказать, отнюдь не типичный случай, ибо достаточно страшных снов, содержание которых совсем не пугает, где ощущаемый страх нельзя объяснить на языке сознания.
34
См. мою работу о тревожном неврозе (1895b) и «Толкование сновидений», разделы 4 и 5. –