Мы оставили нашего героя в миг, когда он, ведомый песней канарейки, решил отбыть в Италию, причем цель путешествия была неясна ему самому. Далее мы узнаем, что цель и необходимость этого путешествия оставались для него загадкой. Душевное беспокойство и неудовлетворенность гонят его из Рима в Неаполь и еще южнее. Его окружает толпа путешественников-новобрачных, он вынужден иметь дело с велеречивыми «Августами» и «Гретами», но не может понять их побуждений. Ему приходит на ум, что среди всех людских сумасбродств «первое место занимает брак – как самая крупная и самая непонятная [форма], и все эти бессмысленные свадебные путешествия в Италию являются верхом человеческой глупости» (с. 27). В Риме его сон нарушает соседство влюбленной парочки, и он немедленно сбегает в Неаполь, только для того, чтобы найти там новых «Августа и Грету». Уяснив из их разговоров, что большинство «птичьих пар» и не думает вить гнезда над остатками Помпей, а направляется на Капри, он решает поступить вопреки им и, «нежданно-негаданно» для себя, через несколько дней оказывается в Помпеях.
Впрочем, и там он не обретает желанного покоя. Теперь вместо новобрачных пар, бередивших его душу и обременявших его чувства, ему начинают досаждать комнатные мухи, в которых он склонен видеть воплощение всего дурного и излишнего. Мучители обоего рода как бы сливаются воедино; отдельные пары мух напоминают ему новобрачных и словно тоже говорят друг другу на своем языке «мой единственный Август» или «моя сладкая Грета». Мало-помалу наступает осознание: «причина его неудовлетворенности коренится не только во внешних условиях, но до известной степени и в нем самом» (с. 42). Он «чувствовал, что ему чего-то не хватает, – но чего именно, не мог себе уяснить».
На следующее утро через Ingresso[11] он отправился осматривать Помпеи, а затем, избавившись от сопровождающего, принялся бесцельно бродить по городу, почему-то не вспоминая, что некоторое время назад, во сне, присутствовал здесь при погребении улиц и зданий под пеплом. Когда в «жаркий и святой» полуденный час, который древние называли временем духов, прочие посетители раскопок скрылись из вида, а залитые лучами солнца развалины опустели, в нем опять пробудилась способность перенестись мысленно в исчезнувшую жизнь – без помощи науки. «То, что она [наука] с архиученым видом преподносила нам сквозь сжатые губы в качестве мудрости, представляло лишь раздутое ничтожество… То, чему она учила, было только безжизненным археологическим воззрением, а то, что она говорила, было мертвым языком филологов. Она не учила понимать душою, чувством, сердцем… кто жаждал такого познания, тому оставалось уйти одиноко в жаркую полуденную тишину к остаткам прошлого, чтобы смотреть не плотскими глазами и слушать не телесными ушами. Тогда… мертвые пробуждались, и Помпеи начинали опять жить» (с. 55).
Оживляя давнее прошлое посредством своего воображения, он неожиданно увидел девушку, в которой безошибочно опознал Градиву с барельефа: та вышла из дома, быстро и ловко пересекая по лавовым камням улицу, в точности как во сне накануне, когда затем простерлась на ступенях храма Аполлона. «Вместе с этим воспоминанием у него впервые достигла сознания другая мысль: очевидно, сам не осознавая своего побуждения, он отправился в Италию, прямо в Помпеи, не останавливаясь в Риме и Неаполе, именно затем, чтобы поискать следов Градивы, следов в буквальном смысле, ибо, при ее своеобразной походке, она должна была оставить в пепле особый, отличный от всех, отпечаток пальцев ноги» (с. 58).