Путь Губастой лежал мимо кельи, перед которой на лавочке сидели три бабы из "антиресантки" и "чесали языки" о событиях в монастыре. Четвёртая баба стояла: лавка была маловата.
Губастая шла, смотрела прямо под ноги и никого не трогала. Знала, что сидевшие бабы обязательно как-то зацепят, не могло такого случиться, чтобы они не зацепили! И когда такое случится — тут она им и выдаст такое, отчего их веселье улетит к чёртовой матери! Есть, есть чем основательно испортить весёлое настроение "цеплялок"! Возможно, что и навсегда…
У сидевших баб иссякли темы бесед, закончилась "пища", нужна была новая, свежая порция, а взять её было негде. Расходиться по кельям на приём сновидений было рано. Чтобы получить "кость" для новых бесед одна из сидевших чем-то "зацепила" проходившую мимо Губастую.
Та остановилась и ответила. Что — не понял. Язык женщин для меня тогда был непонятен, их языка не понимаю до сего времени.
Чем сидевшие бабы "зацепили" Губастую — "фонограмму" прозевал, но главное "блюдо" получил: задетая остановилась против баб и низким, мрачным голосом сказала:
— Смейтесь, смейтесь! Немцы денитки поставили, монастырь выбивать будут! — так и сказала "денитки". Женщина, ей безразлично, чем, как и за какие преступления перед Рейхом, враги собирались расправиться с монастырскими пролетариями? Откуда ей было знать о зенитной артиллерии? Не разбиралась женщина в орудиях, но доподлинно знала намерения высшего немецкого командования в сторону жителей бывшего русского женского монастыря. Где добыла "разведданные"!? Воистину: "многая знания — велии скорби".
Услышав о зенитках, я решил немедленно отправиться на поиски орудий, коими враги готовились окончательно "выбить" монастырь.
Но солнце клонилось к закату, а после заката с неба следовало ожидать любых "щедрот". Поэтому отправился в келью с большой радостью в голове: "монастырь выбивать будут! Интересно"! Когда такое начнётся — Губастая не сказала. Особое свойство тайн: ужас от них удваивается, если тайна известна только на пятьдесят процентов.
Ночь прошла без тревог, а утром я отправился искать батарею "дениток", кои по сообщению Губастой обязательно будет установлены врагами для ликвидации монастыря. С чего и как мог начаться процесс "выбивания монастыря" — запас фантазий для создания картины выбивания монастыря у меня был нулевой, а те, что имелись, упирались в монастырские стены, сложенные, сложенные из старинного кирпича.
"Денитки, денитки!". Зенитки! — так их называют! Из них по самолётам стреляют, слышал, как взрослые говорили! Зачем из них будут бить по монастырю!? Когда война началась — видел один раз, как над городом высоко в небе рвалось что-то серым дымом, но самих зениток — не видел! Существенный пробел в познаниях о войне!
И, вот оно, сбылось: в меня — из зениток! Думаю, увижу начало процесса "выбивания", а там — что получится. Интересно всё-таки знать, как и чем будут меня "выбивать"!?
Начал обход монастыря по периметру, и удивительное дело! — ноги почему-то сразу понесли в правильном направлении: к восточной стене. Выбравшись из пролома в южной стене, что был недалеко от нашей кельи, я двинулся вдоль неё и совсем недалеко от угла восточной и южной стен увидел свежевскопанную и насыпанную горкой вкруговую, землю. Из потревоженной земли в небо смотрел длинный и тонкий ствол единственного орудия.
"Орудие потому нацелено в небо, что заранее не хочет показывать направление первого выстрела!" — радость от раскрытия тайны по выбиванию монастыря отодвинула страх куда-то далеко. "Да, но как они будут бить по нашим кельям через стену!? Почему бы ни поставить эту пушку в монастыре!?" — потихоньку стал подходить ближе, и когда до батареи из одного зенитного орудия оставалось метров десять, услышал красивую мелодию в исполнении на губной гармошке. Это было выше моих сил, и я подошел совсем близко к насыпи. Как её называют в науке о военных фортификациях?
— Бруствер.
На этот бруствер и взобрался. В выкопанном углублении увидел молодого немца. На конструкцию орудия глянул только мельком: очень много железок на круглой площадке. Молодой немец-зенитчик был интереснее, и он занял основное время в разглядывании огневой точки. Зенитчик сидел на ящиках от снарядов и в упоении дул в гармонику. Запомнил позу зенитчика: его левая нога была согнута в колене и опиралась на опору орудия, локоть левой руки упирался в колено и этой же рукой он держал гармонь у губ. Правой рукой, прикрывая и открывая гармонь, музыкант извлекал удивительные, прекрасные звуки! "Тремоло", но что это было "тремоло" — и этого я не знал.
Мелодия запомнилась вмиг! Почему? По причине моего "музыкального недоедания"? Если человеку не давать музыки со стороны, то он начнёт её "сочинять" сам? Не потому ли она "врезалась" в мою "музыкальную память, что исполнялась тонко и с чувством? Может, и потому, что под эту мелодию из тонкого и хилого стволика враги собирались бить по нашей келье? В первую очередь по моей келье? До сего дня не уверен в том, что та мелодия называлась "Лили Марлен", и все попытки выяснить название
Мелодии, что выдувал из губной гармоники молодой вражеский зенитчик, ни к чему не привели. Не уверен в названии мелодии, что исполнял молодой вражеский артиллерист, мог и сфантазировать.
Спустя много лет после войны, как-то по радио старую вражескую мелодию из прошлого исполнял неизвестный, но замечательный трубач! Беда передачи той передачи: если бы музыкант вначале исполнил мелодию, а затем диктор назвал произведение и исполнителя — тогда бы многолетняя неясность с древней вражеской мелодией исчезла навсегда! Но всё было наоборот: дикторша вначале что-то там говорила, я не обращал внимания на её слова, а потом пела труба.
"Лили Марлен" любили немцы, начиная от последнего интенданта, вроде тётушкиного постояльца Курта, и кончая и кончая начальником Гестапо, где отца держали по статье "урон боевого духа среди солдат Вермахта". Но что и начальник Гестапо, у которого "в гостях" побывал отец, мог любить "Лили Марлен" — сказать наверное не берусь.
Немцы любили исполнять итальянские мелодии, любили они и "Розе Мунда". Она и до сего времени живёт в их репертуаре. Жива и "Лили". Исполнением красивой, но и до сего дня "вражеской" мелодии, всего одни раз порадовал "Маяк".
— Тот самый, краденный и перекрашенный? Опоганенный? Станция называться далее так не может, не имеет права. То, что сегодня делают мудаки на Маяке — чистое воровство! — волновался бес.
— Почему так резко?
— Потому! С окончания "горячей" и с переходом на "холодную" войны, это была "приводная" станция. Радиомаяк для бомбардировочной авиации дальнего радиуса действия. И посылала она в эфир не простые а "золотые" сигналы: круглые сутки в эфир проигрывались пластинки. Всякие. Всех времён и народов. Беспрерывно шла музыка. Прекрасная старая музыка, по ней радиокомпасы самолётов на курс настраивались. Поэтому и станция называлась "маяк". Как иначе её было называть? Было за что любить "маячок", но советские мудаки "от идеологии" усмотрели в народной любви к МАЯКУ своё — и "Маяк" погиб! В его передачи попёрла стандартная советская "порнография". Прекрасная музыка, что прежде лилась в эфир, исчезла. Отошла на десятый план. Ну, на кой хрен сегодня какой-то самозванец на "Маяке" блудит словами о продажном футболе? Или толкуют о видах на урожай? Как выродившийся маяк можно любить? Когда он стал врать, как и прочие другие "радиоголоса"? За что его любить? За то, что дикторша рвёт изумительную музыку на середине и астматическим голосом несёт чушь!?
— Не резко?
— Не резко, слабо сказал! У тех, кто стрижет купоны с имени "Маяк" следует отобрать все права называться "маяком"! Они воры! Представь: когда "Маяк" был всего лишь маяком, сколько всего в его штате было работников? Максимум — три, или четыре. Начальник — пятый, без начальника у вас ничего не бывает, и впредь не ожидается! Не такие вы, чтобы без лишних начальников обходиться. Три оператора, что ставили пластинки на проигрыватель. Но, скорее всег, в проигрыватель заряжалась пачка пластинок "Апрелевского" завода. Каждый оператор находился в аппаратной восемь часов, не менее. Двадцать четыре раздели на восемь?