Тем не менее, ясно, что в средневековом иудаизме существовало сильное напряжение между мистическим представлением о Боге, находящем своё выражение в этом учении о каввана, и статичным монотеизмом, которому учили вне Каббалы. Без сомнения, в этом была главная причина рассмотрения этих идей эзотерическим образом. Письмо, в котором Исаак жалуется об «уничтожении растений», то есть о вреде, нанесённом единству Бога с его сефирот незрелыми умами, доказывает, во всяком случае, что полемика Меира из Нарбонны имела реальную цель и не была основана на непонимании. Два документа дополняют друг друга и подтверждают, что появление Каббалы и её распространение в общинах не происходило без некоторых трений. Тем более следует ценить неизменное влияние личностей вроде Нахманида, чей авторитет был так велик в глазах публики, что мог заглушить возражения того рода, что задокументирован здесь. С другой стороны, Исаак Слепой, как бы высоко его ни ценили сами каббалисты, не обладал в глазах еврейской публики таким статусом, который позволял бы ему действенно отражать такие нападки.
Сам Эшер бен Давид, старавшийся снизить это напряжение, также описывал нам в примирительных выражениях то же состояние дел. Очевидно, как он сам свидетельствует, он написал довольно длинные изложения учения о сефирот, только когда эти конфликты и скандалы вынудили бороться с непониманием. Это объясняет, почему он нарушил сдержанность, присущую дяде — при подобных обстоятельствах такая сдержанность уже была невозможна. Эшер пишет:
Потому я пространно излагал свои мысли во многих местах, где следовало выражаться короче — если бы не слова клеветников и очернителей, охваченных дерзостью и выдвинувших длинные и неоправданные обвинения против возлюбленных последователей, принявших от мистиков Израиля [маскиле йи-сраэлъ], искателей Бога, преданных Высочайшему, вопиющих к Богу и услышанных, страдающих за ближних и в своих молитвах ходатайствующих за них перед Творцом ... через которых много чудес было явлено как отдельным людям, так и общине. И о последователях, учившихся у них и принявших из их уст, они [оппоненты] распространили много жестокой клеветы, лишённой основания, и они с радостью подняли бы руку и на своих учителей. Но, возможно, последователи сами навлекли это на себя, не выбирая слов ни в письменных выражениях, ни в рассуждениях в присутствии посторонних. Хотя их намерение было достойно, язык, тем не менее, был несовершенен, и их наука, тем самым, оказалась несостоятельна, в результате чего они не знали, как в рассуждениях и сочинениях принять верный путь между должным общением, достаточным для человека понимания [маскил] и сдерживаться в присутствии глупца, что защитило бы всех от ошибки. Итак, они ошиблись в силу туманности, не сделав слова понятными в должном месте, и в силу излишне подробного изложения там, где следовало скрывать тайны. Их читатели или слушатели не поняли их мнения и неверно поняли их способ мышления. Потому они пришли к мнению, что они [последователи] верили в два высших начала и оттого казались отрицающими истинную религию, сведшими Причину Всех причин на уровень телесного, как если бы она была подвержена переменам. И всё, что они [критики] думали о них [последователях], они выражали, заявляя, что утверждают посредника между собой и Творцом. И хотя эти последователи были должным образом научены, в силу гордыни они не смогли сдержать своих слов, и даже зашли так далеко, что читали публичные лекции. И были среди них некоторые, оказавшиеся незрелыми и неподготовленными, не постигшими должным образом [это учение]. Они устремились к самым высоким ступеням лестницы, хотя ещё не поднялись на самые низкие, и потому вызвали полемику и насмешки[718].
Эти слова Эшера читаются как ответ на вышеупомянутое послание Меира из Нарбонны и, возможно, были написаны именно в таком ключе. Здесь мы находим то же разделение (проведённое ещё Исааком Слепым в его письме) между истинными адептами, которые не знали, как вовремя сдержаться, и рассуждениями незрелых умов. Критика Эшера, без сомнения, тоже отражает, прежде всего, сочинения Эзры и Азриэля: здесь, возможно, лежит причина, по которой он никогда не называет их в своих трактатах, несмотря на несомненную близость, особенно к идеям Азриэля. Кроме того, Эшер ни в коем случае не каббалистический литератор и не апологет. Иногда, прежде всего в эпилоге к Сефер ха-Йихуд (20), он раскрывается как подлинный мистик. Если бы даже было позволено, говорит он, записать эти божественные вещи, этого нельзя было бы сделать; невозможно было бы даже произнести их вслух, так как не получится ничего, кроме беспомощного заикания. Но даже если эти вещи непроизносимы, в этих заиканиях, тем не менее, есть подлинное указание, прокладывающее путь для последователя. Подлинные мистики, «медитирующие на имена Бога» (можно также перевести: «погружающиеся в спекуляции над числовым мистицизмом имён Бога») стараются показать, что «изошедшее не следует отделять от испустившего», иными словами, процесс Божественной Жизни посреди сефирот не следует отделять от Бога, а нужно воспринимать (вопреки заблуждениям незрелых последователей) в единстве с источником как целостность действительного божества.