Следы этой идеи о древе жизни как космическом древе, которое растёт между небесным Эдемским садом и земным раем и по которому души праведных восходят и нисходят как по лестнице, также сохранились в Мидраш Конен, который отражает многие размышления древней Меркабы и берешит. В Бахир этот же мотив, очевидно, используется и в дальнейших отрывках (разделы 71 и 104); отрывок в разделе 14 заходит гораздо дальше, поскольку содержит неприкрытый образ древа душ. Потому ясно, что среди источников, на которых основана окончательная редакция Бахир, были древние фрагменты открыто мифического характера.
Используя образ насаждения космического древа, текст описывает творение изначального эона. Этот эон, мне кажется, содержит не только нечто от плеромы гностиков, но и также предполагает некоторые отношения со странными космогоническими отрывками в Славянской Книге Еноха (I в.н.э.), где упоминается как раз такой изначальный «великий эон». Этот эон носит необъяснимое название Адоил; предполагаемая этимология «эон Бога», в любом случае, будет очень плохим ивритом[124]. Что Славянская Книга Еноха знает об этом великом и загадочном эоне в двух местах, которые прямо рассматривают один и тот же мотив, но частично противоречат друг другу? Бог, одиноко царящий в изначальном свете [125] и проходящий через него, призывает Адоила из глубин (небытия?). Из его живота затем (гл. 11) «родился», как если бы отличный от Адоила, «великий эон его, который производит всё творение», что, вероятно, следует читать: «великий эон, производящий всё творение». Потому этот эон появляется как довольно близкая параллель к изначальному свету, ор гануц древней Агады, который предшествовал остальному творению, и он похожим образом связывается здесь с экзегезой Быт. 1:3 и творением престола. Загадочные камни, которые Бог прочно размещает в бездне, тоже должны быть как-то связаны со столь же малопонятной космогонической традицией эзотерической барайты (мишна, не получившая повсеместного и канонического признания), в которой слово боху в тоху вэ-боху Быт. 1:2 толкуется как «грязные камни, погружённые в бездну»[126].
Но в главе 17 та же идея выражается в новой, более резкой формулировке: до всякого творения Бог установил «эон творения», который, как следует из сказанного далее о его разделении на элементы времени, является изначальным временем всякого творения, впоследствии разбитым на часы, дни и так далее. Во время искупления это Urzeit («изначальное время»), великий эон, снова станет неделимым временем Endzeit («время конца») (В Бахир «всё жаждет» этого древа — решительно эсхатологическое выражение.) Праведные воссоединяются с этим эоном, и он соединяется с ними — двусторонняя формула такого рода популярна в литературе Меркабы, а также в нееврейском гнозисе. Здесь мы видим больше, чем обычное «блаженство», на иврите речь идёт буквально о том, чтобы «соучаствовать в будущем эоне или стать достойным его». Это скорее вопрос эсхатологического тождества с эоном творения, к которому всё возвращается[127] — такая идея также вновь появляется в иной форме в Каббале, где всё проистекает из эона бина, также называемого «будущим эоном», и где всё, но прежде всего души праведных, возвращается к нему и воссоединяется с ним. Тайна того, как Бог создал бытие из ничего и видимое из невидимого[128] — то есть, тайна великого эона как посредника всякого творения — не была раскрыта даже ангелам, которые не обрели никакого «знания этого бесконечного и непознаваемого творения», в точности как в заключении отрывка в Бахир. (Здесь упомянут ангел Габриэль, как и в разделе 15 Бахир, хотя и в ином контексте.)
124
A. Vaillant, Le
126
Ibid., 31, и
127
Если эон связан с «древом»
128
Здесь мы тоже должны вспомнить параллель между Славянской Книгой Еноха и