2. Авраам бен Давид (Рабад)
Есть серьёзная проблема, связанная с многогранными мистическими идеями, распространёнными в этом кругу. Это становится особенно ясно, когда мы рассматриваем сведения, которыми обладаем относительно р. Иакова «Назорея» и р. Авраама бен Давида, зятя председателя суда Нарбонны. Как мы отметили в первой главе, каббалистическая традиция приписывает им откровение пророка Илии, а это значит, что новые источники видения или созерцания вдохновили их развить каббалистические идеи, которые пришли к ним по обычным каналам передачи. Каким именно был этот элемент, особенно в связи с традицией Бахир, которая, без сомнения, была известна в этих кругах? Мы должны попытаться прояснить этот момент, опираясь на то малое, что осталось от их слов.
Рабад составил комментарии ко многим трактатам Талмуда. И Шемтов ибн Гаон, который их читал, свидетельствовал, что тот «ссылался на нечто [каббалистическое], когда считал это необходимым, но не более» и «для него было достаточно опираться [для рассмотрения каббалистических тем] на своего учёного сына [Исаака Слепого], который был сведущ в этой науке, полученной им от отца»[322]. Кроме этих комментариев Рабад, прежде всего, известен своими возражениями и критическими глоссами о большом галахическом кодексе Маймонида. Здесь тоже в некоторых отрывках, связанных с галахическими спорами, мы находим мистические выражения вполне необычной формы. Нет большой разницы между его словами и традицией, переданной учениками его учеников, согласно которой ему явился пророк Илия (это не более чем метафора для просветления свыше). Рабад писал: «Святой Дух уже явился в нашей школе» и «он был открыт мне из тайн Божьих, которые он сообщает тем, кто боится Его», а также другие, похожие фразы. Всё это талмудические формы выражения для прямого вдохновения и просветления[323].
Рабад появляется перед нами как заметно независимая личность, и даже его га-лахические высказывания притязают на высшее вдохновение. В этом отношении уместно отметить гордое заявление о его самооценке в предисловии к комментарию о трактате Eduyoth, написанном в стиле, совсем не обычном для раввинической литературы. Здесь мы тоже улавливаем следы души мистика.
Прежде всего, я должен сообщить всем читателям этой книги, которую я здесь начинаю, что о вопросах, рассматриваемых здесь, у меня нет традиции из уст учителя или мастера; но [я рассматриваю эти вещи] с помощью одного Бога, который наделяет людей знанием. И если есть какая-то ошибка в написании или смысле, читатель должен знать, что вина падает на меня, а не на моих учителей. Но он должен также знать, что всё содержащееся здесь — благо и истина, идущие от тайны, как говорит псалмопевец [Пс. 24:14]: Тайна Господня — боящимся Его.
Еврейское слово сод может точно так же значить совет Бога, а в более позднем употреблении — тайну Бога; манера, в которой автор подчёркивает эту формулу, указывает на более поздний смысловой оттенок. По моему мнению, неверно полагать, как это делают многие современные комментаторы, что такими речевыми оборотами, крайне необычными для галахических рассуждений, «он лишь хотел подчеркнуть идею, что наткнулся на истину»[324]. Отсюда только шаг до совершенно ошибочной идеи, будто даже самые ясные и важнейшие высказывания могут быть отвергнуты как фальсификации или поздние добавления, если противоречат предвзятым мнениям.
На самом деле, из сохранившихся высказываний прованских учёных, упомянутых здесь, можно узнать немало, и многие такие высказывания проходят проверку литературной критики. В этой связи особенно стоит отметить, что высказывания мистической наклонности в сочинениях этих учёных либо передаются иносказательно, либо стремятся скрыть свою тайну за экзотерическими формами выражения. Потому только традиции, сохранившиеся среди самых ранних испанских каббалистов, могут раскрыть нам эзотерические, подлинно каббалистические аспекты высказываний вышеупомянутых прованских учителей. У нас нет причин сомневаться в подлинности этих каббалистических традиций, в каковых мы местами находим те самые фигуры речи и те же необычайные выражения, точный смысл которых в этих эзотерических высказываниях неясен. Следует добавить здесь, что Иаков Назорей тоже перестал быть белым пятном в истории литературы. В действительности, мы знаем точно, с кем имеем дело. Этот мистик — никто иной, как Иаков бен Саул из Лунеля, старший брат Эшера бен Саула, который прямо упоминает его несколько раз в своей Сефер ха-Минхагот, «Книге обычаев»[325]. Эта работа исходит из круга ближайших учеников Рабада и уже содержит во множестве отрывков каббалистические толкования, которые используют учение о сефирот и особую терминологию каббалистов [326]. В сохранившихся сочинениях Иакова Назорея, как, например, в его завершении комментария Раши к книге Иова, составленном в 1163 или 1183 гг.[327], нет ничего мистического. С другой стороны, остатки его комментария к молитвам выдают как эзотерический, так и экзотерический аспект, и внимательное изучение показывает, что за кажущимся простым смыслом лежит мистический.
323
Тем не менее, выражения упомянутого здесь рода не обязательно указывают на мистическое вдохновение. Они также появляются в Талмуде в чисто галахических контекстах для обозначения источника вдохновений, которые не исходят из устной традиции, но, тем не менее, притязают на авторитетность. «Явление святого духа в академии» встречается в Вавилонском Талмуде,
324
Таково, например, мнение Генриха Гросса,
325
Личность Иакова Назорея была впервые установлена в S. Schechter,
326
См. в издании Ассафа, стр. 133, отрывок, связанный с
327
Дата составления варьируется в манускриптах; см. примечание Нойбауэра в его каталоге оксфордских еврейских манускриптов о № 295.