Процесс этот кажется абстрактным. В самом деле, здесь и теперь, как и у Маркса (или в отдельных его сочинениях), познание реального (современности) направляется осмыслением возможного, прояснением предшествующих явлений и условий. В этот «момент» современность с ее противоречиями еще только стоит на пороге. Используя аналогичный подход, Маркс (в неизданной главе «Капитала», которая была опубликована не так давно) рассматривал распространение вширь «товарного мира» и мировой рынок со всеми его импликациями и следствиями. В его время это была всего лишь возможность, предвещаемая ходом истории (накопления).
Является ли этот подход или метод экстраполяцией? Нет. Он состоит в доведении мысли, гипотезы до логического предела. Сегодняшнее производство, в пределе, – это уже не производство тех или иных вещей и произведений, а производство пространства. Что оказывает влияние на познание предшествующих явлений, производительных сил и форм. То есть данная операция заключается в своего рода «мозговом штурме». Можно высказывать крайние гипотезы. Товар (мировой рынок) займет пространство целиком. Меновая стоимость установит закон стоимости на всей планете. Разве мировая история не является в каком-то смысле историей товара? Доводя гипотезу до логического предела, можно обнаружить препятствия и сформулировать возражения. То же самое относится и к пространству. Произведет ли государство, в пределе, абсолютное политическое пространство? Или же мы увидим, как национальное государство с его абсолютным политическим пространством растворится в мировом рынке и благодаря мировому рынку? Саморазрушится? Или преодолеет свое угасание? Первое или второе? А может, и первое и второе?
III. 14
Все обозначенные нами выше аспекты спациальности: восприятие, осмысление, переживание; репрезентации пространства и пространства репрезентации; особые пространства каждого из чувств, от обоняния до речи; жесты и символы – на протяжении тысячелетий сходились воедино в монументальности. В монументальном пространстве каждый член общества обретал образ своей социальной принадлежности, свой социальный облик; оно служило коллективным зеркалом, более «правдивым», чем зеркало индивидуальное. Эффект узнавания здесь гораздо глубже «эффекта зеркала» у психоаналитиков. Каждый имел свою часть социального пространства, вбирающего в себя все аспекты и выделяющего каждому из них особое место, и все имели его целиком – естественно, в рамках приятия единой Власти и единой Мудрости. Монумент служил действенным, практическим и конкретным воплощением «консенсуса». В нем неразрывно смешивались подавление и восхваление; точнее, подавление в нем трансформировалось в хвалу. Рассмотрим, например, пространство собора. Монументальность не исчерпывается кодификациями, которые использует семиология, стремясь создать классификацию репрезентаций, впечатлений и эвокаций[106] (код знания, код индивидуальных чувств, символический код, герменевтический код). Отнюдь не исчерпывается: главным и наиболее ценным здесь, как и всегда, является неустранимый остаток, алмаз на дне тигля – то, что не входит в классификации и кодификации, созданные уже после производства. Использование монументального пространства собора предполагает свой ответ на все вопросы, какие встают перед человеком, переступающим его порог. Он слышит звук своих шагов, до него доносятся шумы и песнопения; он вдыхает запах ладана; ему открывается целый мир – мир грехопадения и искупления; он получает некую идеологию, созерцает символы и расшифровывает их; приняв собственное тело за точку отсчета, он обретает опыт тотального бытия в тотальном пространстве. Что делали все времена завоеватели и революционеры, желая разрушить данное общество? Уничтожали его памятники, сжигали или разрушали их. Иногда им удавалось придать этим памятникам новый смысл. Как всегда, способ использования оказывается шире и глубже кодов обмена.
Наиболее прекрасные монументы всегда долговечны; циклопических размеров стене придает монументальную красоту тот факт, что она кажется вечной, неподвластной времени. Монументальность трансцендентна смерти и, как следствие, тому, что некоторые именуют «влечением к смерти». Видимая и реальная трансцендентность – неотъемлемая основа памятника; его вневременной характер преодолевает тоску и страх; это свойственно даже надгробию – и в первую очередь ему. Вершина искусства: форма отвергает смысл, погребает саму смерть. Тадж-Махал, усыпальница султанши, восхищает белизной, изяществом, цветением. Подобно стихам или трагедии, монумент преобразует ужас перед ходом времени, тоску перед лицом смерти – в величие.