Следует ли признать это основополагающим принципом Запада? Да, но с рядом дополнений. Единство формы, функции и структуры отрицает их право разделиться. Но римляне разъединили соединенное греками. Они вновь ввели различие, относительность, разнообразие целей в греческое пространство, которое могло быть метафизически (навеки) замкнутым благодаря слиянию религиозного, политического с математической рациональностью. Древнегреческий полис, прекрасный, истинный, добрый, строился на отождествлении ментального и социального, высшей символики и непосредственной реальности, пространства мысли и пространства действия; впоследствии эта цельность переродилась. Как показал Ницше, Греция, достигнув вершины, показала путь к упадку. Создало ли римское разнообразие, подчиненное внешнему принципу и воздействующее не одним лишь внутренним единством, возможность для развития? Не исключено.
Позволял ли греческий габитус пространства, одновременно социальный и ментальный, сформулировать основные понятия: форма, функция, структура? Безусловно: философия стремится к их эксплицитной формулировке, и философы – скорее Аристотель, чем Платон, – решают эту задачу. У Платона сияющее единство достигается в онтологической трансцендентности. У Аристотеля оно превращается в теорию дискурса, классификации, когерентности. Будучи сформулированы, эти понятия обособляются; осмысление отделяется от переживания, habitus от intuitus; их предполагаемое единство распадается. Напротив, в римской интуиции подчинение формы, структуры, функции каждой вещи (лучшим тому примером служат Термы) единому материальному (потребность) и правовому (гражданскому) принципу, определяющему социальный узус, оставляет, так сказать, некоторый зазор, который позволяет единству возникнуть. Римское пространство, заполненное множеством объектов (форум), будет продуктивным. И более свободным: свидетельством тому – более широкое использование изгибов, кривых линий. Единство Закона, Права, Собственности, Города-Государства избегает необратимого распада, ибо оно не столько осмысляется, сколько переживается и воспринимается. В Риме потребность носит почти всеобъемлющий характер: и термы, и виллы содержат все, что необходимо телам и умам свободных (и богатых) граждан.
Безусловно, существование города-государства обеспечивается рабами; однако философия истории, которая, именуя себя марксистской, основывает свои оценки только на этом факте и предлагает считать единым рабовладельческий «способ производства», не способна объяснить роль этого города-государства в Афинах и в Риме, роль Логоса-Космоса и римского права.
Связано ли изобретение пространства у греков с их изобретениями в области алфавита, алфавитного письма, графики, арифметики, геометрии? Возможно, однако это всего лишь вспомогательный аспект габитуса. С другой стороны, было бы несправедливо искусственно ограничивать изобретения греков космологическим пространством. Абсолютное пространство всегда порождало разнообразные формы; вряд ли возможно приписывать одни из них разуму, а другие – мифу, неразумию. Подобием греческого Логоса-Космоса служит лабиринт, в символике которого (локально) восстанавливается первичность изначальной тайны, материнского, обволакивающего начала, временных циклов[112].
Коротко говоря, абсолютное (религиозно-политическое) пространство состоит из сакральных и проклятых локусов – храмов, дворцов, памятных и надгробных монументов, особых, маркированных мест. Многие из которых «запретны». В пределе подобное пространство может просто обозначено, намечено, указано. Например, с помощью камня, воткнутого шеста (чья вертикаль сообщает данной точке пространства высшее достоинство), отверстия, просто ямы. Как правило, его контур задан и четко очерчен, а само оно имеет установленную, значимую форму (квадрата, кривой, шара, треугольника и т. п.). В рассматриваемых нами обществах все определяется, воспринимается, толкуется применительно к этим локусам. Абсолютное пространство не поддается пониманию как совокупность мест и знаков; такой анализ в корне неверен; это пространство, в котором ментальное и социальное неразличимы, которое содержит целиком все существование относящихся к нему групп (прежде всего города-государства) и которое следует понимать как таковое. В этом пространстве нет ни «окружающей среды», ни даже «населенного пункта», отдельного от глобальной текстуры. Различаются ли означающее и означаемое? Безусловно, нет – если понимать это как разграничение, проведенное интеллектом. Скрытое пространство святилища или дворца целиком «раскрывается» пространственным порядком, над которым оно господствует. Политическое означаемое задано в религиозном означающем. Следует ли их различать? Нет, символика еще не отделилась от знаков. «Расшифровка» пространства через связанное с ним время совершается в рамках действия, церемониала: в греческих процессиях, «теориях», то есть зрелищах. Ритуальная, жестикуляторная, а значит «бессознательная», но реальная расшифровка входит в использование такого пространства и в его зрительный образ. Не стоит приписывать греку, восходящему к Парфенону, поведение туриста, который «читает» или «декодирует» представшее ему зрелище в зависимости от своих эмоций и знаний, вероисповедания и национальности. На заре западного мира время включало в себя пространственный код, и наоборот. В тот период еще не было никакого сдвига к эстетству, никакого совмещения эмоций и «переживания» в рамках морали, никаких заранее заданных «расшифровок» произведения, которое когда-то переживалось и воспринималось непосредственно. Мы прибегаем к понятиям intuitus и habitus, чтобы до времени не использовать более поздние понятия, порожденные впоследствии интеллектом (intellectus), то есть чтобы избежать недоразумений и заблуждений[113]. Когда время не отделено от пространства, смысл каждого из них проявляется в другом, причем непосредственно (без опосредования интеллектом).
112
Об эгейских дворцах см. книгу:
113
О философском происхождении этих понятий см.: