Пускай путешественник, желающий понять, как зарождается пространство, осмотрит Рим не только мраморный, но и кирпичный; пусть он не только обратит свой взор на Колизей и Форум, несмотря на все их смысловое богатство, но и внимательно приглядится к Пантеону, не слишком задерживаясь на его мраморном фасаде. Изнутри этот знаменитый монумент – образ мира, возникающего в городе, мира, открытого небесным силам, вбирающего всех богов и все локусы. Пускай путешественник отложит путеводители и проанализирует конструкцию этого пространства – образующее его изумительное переплетение кривых, клубок аркад (несущих и нет). Рим являет образ рождения (производства) пространства. Какого? Строго заданного пространства власти. Политическое пространство устанавливается не только деяниями (когда физическое насилие порождает мир, законность, правопорядок); генезис подобного пространства предполагает наличие практики, изображений, символов, возведение зданий, городов, создание локальных социальных отношений.
Как ни парадоксально, именно интуиция в усложненном и обедненном виде станет габитусом. Репрезентация пространства, воплощенная в камне, Городе, патерналистском законе, Империи, превратится в пространство репрезентации. Оно погрузится во вновь обретенный Mundus в усугубленном виде, как инфернальная подземная пропасть. Такое пространство репрезентации, взятое как «основание», создаст почву для возникновения христианства – на протяжении долгого заката Империи и Города, усилиями гениального варвара Августина: «Mundus est immundus».
Подводя итог анализу Рима и римского мира, можно сказать, что в нем выделяется:
a) Двоякая пространственная практика. Urbs связан с сельской местностью, над которой он господствует, Дорогой – гражданской и военной. Римская дорога позволяет Urbs, народу и сенату, утвердить политический центр среди orbis terrarum. Сакральное огороженное пространство отделено от покоренной территории Воротами; они открывают вход и выход, через них проходит императорская дорога, ведущая из Urbs в Оrbs. На противоположном полюсе находится «частная» жизнь, правовое основание которой выстраивается в рамках «политического» общества и на тех же принципах – принципах собственности; римский Дом отвечает строго установленным потребностям[114].
b) Двоякая репрезентация пространства: кругообразные Оrbs и Urbs с их проемами и производными (арка и свод) и строго прямоугольный военный лагерь с двумя перпендикулярными осями (кардо и декуманусом), замкнутое, укрепленное пространство фортификаций.
c) Двоякое пространство репрезентации: доминирующее мужское начало – военное, властное, правовое; и включенное в общий порядок женское начало, не отвергнутое, но «низвергнутое» в землю, несущее рождение и смерть, «мир».
Три эти детерминанты соответствуют восприятию, осмыслению и переживанию в их всеобъемлющем единстве. Intuitus, в рамках и с помощью устоявшейся в ходе истории пространственной практики, превращается в habitus, вначале прочный, затем пришедший в упадок. На протяжении этого процесса и после на него воздействует intellectus – осмысление, проявляющееся в сочинении Витрувия, а также разного рода речах (Цицерон, Сенека). Эти три элемента с их денотатами и коннотациями влияют на производство пространства, и в результате их взаимодействия первоначальная интуиция становится почти системой: свод с его чарами, арка, акведук. В римском мире организация, мысль и производство пространства идут рука об руку и в почти одинаковом темпе. Под каким знаком? Прежде всего под знаком Закона, а не Логоса.
IV. 4
Христианство будет зиждиться на игре слов Mundus и immundus (в сочетании с другой, не менее известной и изощренной игрой вокруг понятий Логоса и Слова). Философия последующего периода – христианского общества – опирается на августиново разделение времени и пространства (субъекта и объекта), умаляющее роль последнего[115].
В более близкие к современности времена философы под влиянием Маркса переоценивали значение экономики; они то соединяли ее с историей (так называемый исторический материализм), то противопоставляли ее истории (вульгарный экономизм). Тем самым история как условие и фундамент экономики ускользала из их поля зрения. Логос и логика греческого происхождения? Право и закон, восходящие к римлянам? Их статус так и не был определен; одни их фетишизировали, другие развенчивали. Но и Логос, и Право не были лишь идеологиями: они порождали практики. Логика неотделима от знания, а право – от практической деятельности. Относятся ли они к антропологии, к чистой истории? Трудно сказать. Чтобы уточнить их статус, научной мысли следовало бы принимать в расчет пространство – то есть пространство «реальное», а не абстрактное, очищенное и опустошенное, пространство во всех его конкретных модальностях. Разве не были Логика и Право прежде всего формами пространственной организации, предполагающими и включающими в себя репрезентации пространства и пространства репрезентации?
114
См. его точное описание у Витрувия (