В тот исключительно удачный период, пока сохраняется относительное равновесие между снижающимся удельным весом деревни (то есть собственности на землю и сельскохозяйственного производства) и возрастающим удельным весом города (то есть торговли, собственности на движимое имущество, городского ремесленничества), на Западе возникает нечто новое. Город становится предметом осмысления; репрезентации пространства, сложившиеся благодаря поездкам по рекам и морям, применяются к городской реальности. Ее описывают. Появляется все больше планов и видов с высоты птичьего полета. Наконец, возникает язык, на котором можно говорить как о деревне, так и о городе (о городе и его аграрном контексте), о доме и поселении: код пространства[137].
На самом деле подобный унитарный код получил выражение уже в Античности – в трудах Витрувия. В книгах римского архитектора содержится весьма удачная попытка соотнести каждый элемент социальной жизни с референтом – пространственной практикой, практикой зодчего, работающего в городе, известном ему изнутри. Книги Витрувия открываются заявлением, заранее выставляющим в смешном свете всех тех простодушных последователей Соссюра, что размышляют о соотношении означающего и означаемого и ставят его в центр своей науки. «Cum in omnibus rebus, tum maxime etiam in architectura haec duo insunt: quod significatur et quod significant» (I, 3)[138]. Означаемое («выражаемое»), уточняет Витрувий, – это предмет, о котором идет речь, а означающее – это «пояснение, сделанное на основании научных рассуждений»[139].
Книги Витрувия имплицитно содержат все элементы кода, а именно:
1) полный алфавит и словарь элементов пространства: вода, воздух, свет, песок, кирпичи, камни, плитка и щебень, красители, отверстия и запоры – двери, окна и т. д. А также перечень материалов и орудий, которые следует использовать;
2) грамматику и синтаксис: такое расположение этих элементов, чтобы из них складывались цельные единицы – дома, базилики, театры, храмы, термы; и правила сборки;
3) стилистика: указания художественного (эстетического) характера, касающиеся пропорций, ордеров, производимых эффектов.
Чего не хватает коду пространства по Витрувию? На первый взгляд – ничего. В этот словарь потребительной стоимости, ничем не напоминающий об обмене, входит все. По Витрувию можно изучать пространственную практику античного, греческого и римского города: сложившиеся репрезентации пространства (астрономию и геометрию), магически-религиозные (астрологические) пространства репрезентации[140]. Код разработан очень подробно: говоря о модулях и профилях лепки, то есть об ордерах и общем порядке, Витрувий методично рассматривает и систематизирует как лексику, так и предметы (означаемые).
И все же этому трактату по пространственной семиологии, притязающему на исчерпывающую полноту, веками недоставало одной вещи: анализа и изложения эффекта города. Город у Витрувия блистательно присутствует-отсутствует; о нем говорится везде – и не говорится ни слова. Город сводится к собранию «публичных» памятников и «частных» домов, собственности знати. Парадигма гражданского пространства не просматривается, зато четко проступает связь между элементами, синтагматика. Уже тогда, наряду с технологиями и эмпирикой, верх берет эффективность.
Только в XVI веке, когда средневековый Город (опирающийся не на сельское хозяйство, а на торговлю) уже пережил подъем, когда складываются городские системы (в Италии, во Фландрии, в Англии, во Франции, в Латинской Америке и т. д.), город предстает целостной единицей – субъектом. Накануне упадка, вызванного наступлением государства, он заявляет о себе. Он становится основой дискурса, в котором намечается гармоничное преодоление конфликта между природным началом, миром, «деревенским животным» (Маркс)[141] – и началом искусственным, благоприобретенным, «городским животным» античного происхождения. В этот исключительный период город предстает носителем истории, чей смысл и цель заключены в ней самой (причем ее «конечная цель» одновременно и имманентна, и трансцендентна: она земная, ибо город обеспечивает жизнь горожан, и небесная, ибо образом Града Божьего служит город городов – Рим). Ренессансный город со своей территорией воспринимается как гармоничное целое, организм – посредник между землей и небесами.
137
Заблуждение Умберто Эко в его исследованиях об «открытом произведении» и «отсутствующей структуре» заключается в ошибочном допущении, что благоприятное историческое развитие и рост рационального начала в обществе, в искусстве, в культуре, в материальной реальности делают эту совокупность явлений доступной для кодирования/декодирования во второй половине ХХ века. Просто так. Вышестоящая рациональность примет форму коммуникации. Все сообщаемое может быть расшифровано, а поскольку в культуре в коммуникацию включается «все», то каждый ее аспект, каждый элемент образует семиологическую систему. Этот эволюционистский рационализм и коммуникативный (чтение-письмо) оптимизм умиляет своей идеологической наивностью.
138
«Как и во всем прочем, так и главным образом в архитектуре заключаются две вещи: выражаемое и то, что его выражает» (
140
В диаграмме, изображающей театр, обозначены соотношения небесных гармоний со звуками различных инструментов, а также судьбами. Человеческий голос настраивается по звукам небесной арфы. См. кн. V, VI, 2 и кн. VI, I, 6–12.