Изучение пространства (пространства политики и политики пространства), скорее всего, позволит преодолеть противостояние «либеральных» теорий государства (где оно рассматривается как носитель «общего блага» граждан, как беспристрастный судья их конфликтов) и теорий «авторитарных» (где централизация власти, бюрократически-политическая система, существование и значение аппарата принуждения оправдываются «общей волей» и унифицирующим рациональным началом).
К числу составляющих производства абстрактного пространства следует добавить также всеобщую метафоризацию, которой подвергается исторический и накопительный процесс и посредством которой он переносится в такое пространство, где насилие существует под покровом рациональности, а рациональная унификация оправдывает насилие. Тем самым гомогенизация как таковая перестает быть очевидной и являет себя посредством таких метафор, как «консенсус», парламентская демократия, гегемония, государственные интересы. Или, например, дух предпринимательства. Возникает весьма специфическая обратная связь, многообразный и регулярный обмен между знанием и властью, между пространством и дискурсом власти.
Тем самым в пространстве складывается капиталистическое триединство «земля – капитал – труд», далекое от абстракции и сосредоточенное в трояком институциональном пространстве: глобальном (и поддерживаемом в этом состоянии), суверенном, редуцирующем различия, основанном на принуждении, а значит, фетишизируемом; фрагментированном, основанном на разъединениях и разграничениях, где все частные особенности, локусы и локализации локализованы в целях контроля, а также совершения сделок; и, наконец, иерархическом, включающем в себя высокие и низменные локусы, запретные места и высшие точки.
Однако мы слишком забежали вперед, пропустив в своем изложении несколько важных звеньев.
IV. 13
В текстах Рабле раскрывается поразительная связь между читабельным и тем, что недоступно для чтения, между явленным и тайным. Все высказанное понимается как внешнее проявление, выход на поверхность. «Зримое» (в отличие от видимости) отсылает не к смотрящему и не к видимому, но к незримому, выходящему из мрака на свет. Будучи записано, слово возвещает рождение каждой вещи и направляет его. «Откройте этот ларец – и вы найдете внутри дивное, бесценное снадобье…»[146] Что такое это содержимое, явившееся на свет? Это прошлое, все целиком, погребенное в недрах памяти и забвения; но также и становящаяся актуальной реальность плоти. Перед нами живое тело – место перехода от глубин к поверхности, от тайника к открытию, и писатель, «прибегнув к помощи очков, применив […] способ чтения стершихся букв»[147], своими волшебными словами выводит тайны темного дионисийского царства к лучам Аполлона, крипты и пещеры тела – к свету грезы и разума. Ближайший, самый непосредственный опыт, «физическое» испытание дают урок самому возвышенному познанию. Мир мало-помалу выходит на поверхность, Логос получает конкретное воплощение. Текст отсылает не к другим текстам и не к контекстам, но к не-текстам. Поэтому автор, величайший изобретатель слов, набрасывается на «суесловов» – тех, кто подменяет мысль игрой слов или цветов. Поэтому же Рабле призывает на помощь египетских мудрецов и иероглифы, «в которых никто ничего не понимал»[148], кто не слышал: воистину, призыв слушать и понимать, отринув видимое, визуальное.
146