Нечто аналогичное происходило уже в середине XIX века; но тогда новое ускорение политэкономии придал Маркс – неожиданным и непонятным для специалистов по экономике способом: добавив к ней ее критику в рамках глобальной концепции (времени, истории, социальной практики). Сегодня эта схема хорошо – и даже слишком хорошо известна. Заложенное в ней творческое (кто-то скажет «производительное»; почему бы и нет?) начало оказалось ослаблено. Творческое начало проявляется в тот момент, когда понятия нарушают господствующие тенденции, и вплоть до момента, когда они вбирают эти тенденции в себя, включаясь в сферу знания, общего достояния, культуры и педагогики. Так же обстояло дело с Марксом и марксизмом. Тем не менее эта схема сохранила сильные позиции. Нет знания без критики знания и без критического знания. Политическая экономия как наука не является и не может являться «позитивной» и только позитивной наукой; политическая экономия есть также критика политической экономии (мы имеем в виду критику экономики и политики, а также их пресловутого единства или синтеза). Познание производства предполагает критический анализ производства, что возвращает нас к понятию производственных отношений. Единожды сложившись, производственные отношения влияют на расплывчатое целое, из которого они возникли, – общественный производительный труд, производство. Одновременно складывается еще одно понятие, включающее в себя понятие производственных отношений, но не совпадающее с ним: способ производства. Связь между производственными отношениями и способом производства раскрыта у Маркса не полностью и разработана не вполне верно. Отсюда лакуна, которую попытались заполнить его последователи. Насколько они добились успеха – другой вопрос.
Какую роль играла и до сих пор играет в этом механизме земля – как понятие и как реальность? Вначале, у физиократов, эта роль была определяющей, но вскоре земля, казалось бы, утратила всякое значение. Сельское хозяйство и сельскохозяйственный труд должны были вскоре исчезнуть, уступив место труду промышленному – как с количественной точки зрения (произведенное богатство), так и с точки зрения качественной (потребности, удовлетворяемые плодами земли); само земледелие могло и должно было стать индустриальным. К тому же земля принадлежала определенному классу (аристократии, крупным землевладельцам, феодалам). Казалось, буржуазии суждено истребить этот класс или подчинить его себе, лишив всякого самостоятельного значения. Наконец, последний пункт: город должен был вскоре подчинить себе деревню, подготавливая тем самым конец (преодоление) противоречия между ними.
Можно проследить, как колебалась мысль экономистов (в том числе, разумеется, Мальтуса, а не только Рикардо и Маркса) в вопросе о земле, сельскохозяйственном труде и продукте, о собственности на землю и земельной ренте, о самой природе.
В «Капитале» Маркс намеревался проанализировать и описать капиталистический способ производства и буржуазное общество в соответствии с бинарной (диалектической) схемой: оппозицией «труд – капитал» и «буржуазия – пролетариат»; что предполагает оппозицию «прибыль – заработная плата». В этой полярной оппозиции – а также в конфликтном процессе, который она позволяет формально изучить и, как следствие, интеллигибельным образом сформулировать, – отсутствует третий исторически сложившийся член: земля, класс землевладельцев, земельная рента, сельское хозяйство как таковое. Обобщая, можно сказать: выдвижение на первый план подобной бинарной оппозиции конфликтного (диалектического) характера предполагает подчинение истории экономике (как реальности и понятию) и, как следствие, растворение или поглощение экономикой как таковой многочисленных образований (среди прочего – города), относящихся к историческому времени, то есть предшествующих капитализму. В рамках подобной схемы пространство социальной практики незаметно; время играет ничтожную роль; сама же схема относится к абстрактному ментальному пространству. Время сводится к мере общественного труда.
Маркс, однако, быстро ощутил – и не мог не ощутить, – что материал сопротивляется редукционистской схеме (которую унаследовали в неизменности, еще усугубив, вместо того чтобы скорректировать, многие «марксисты» и все без исключения догматики)[161]. Откуда шло это сопротивление схеме? С самых разных сторон, и прежде всего от изучаемой реальности – самой земли. Ни собственность на землю, ни политическая роль землевладельцев, ни специфические черты сельскохозяйственного производства в мировом масштабе не исчезли. А следовательно, наряду с прибылью и заработной платой сохранилась и земельная рента. Более того, проблемы, связанные с земельными недрами и их запасами, с земной поверхностью и с пространством планеты, со временем приобретали все большее значение.
161
Сегодня ни для кого не секрет, что судьба марксизма не только не способствовала, но и препятствовала любому столкновению, любой дискуссии и даже любому диалогу, затрагивающему его болевые точки. На протяжении десятков лет любые попытки вернуть на законное место (во Франции, в Европе и во всем мире) теорию земельной ренты решительно пресекались во имя марксизма, который превратился в идеологию, в политическое орудие в руках аппарата.