Зато Светлана, в силу привычки озвучивать первое, что приходит в голову, округляет накрашенный ротик и тоном капризной маленькой девочки восклицает:
– А ведь мы насушили веток боярышника. И все же его укусил вампир. Иисус, помилуй наши души!
Тут, разумеется, все поворачивают головы и устремляют взоры его шею.
– Спасибо, что привлекла ко мне всеобщее внимание, – роняет Герман.
– Брат мой, – с подчеркнутой нежностью обращается к нему Леонид, – где бы ты не появился, всеобщее внимание тебе гарантировано.
Его самого тоже трудно не заметить. Расстегнутая в вороте голубая рубашка изумительно идет к его лицу. Светлые волосы блестят в свете электрических ламп. Серые, с золотистой короной на радужке, глаза слегка устрашают своим неосознанно жестоким выражением, а длинные нервные пальцы, непрерывно играющие ножом, гипнотизируют, точно пальцы факира.
– Я здесь ни при чем, – говорит Герман, усаживаясь напротив. – Ты король.
Девчонки сконфуженно фыркают.
Улыбаясь с прищуренными глазами, Леонид вновь склоняется над столом. Мышка делает то же самое. Мягкий грифель шуршит по бумаге.
– Итак, перед нами, как когда-то перед рыцарем Парсифалем, последовательно предстают: меч, копье, чаша и блюдо… по другой версии – камень…
Они рисуют в четыре руки, Леонид к тому же болтает без умолку. Остальные внимают и созерцают, время от времени комментируя.
– Есть предположение, что окровавленное копье в руках оруженосца и Грааль в руках девы изначально являлись сексуальными символами в обряде некой классической мистерии. – Он косится на ее работу. – Леся, нет! Я же показывал тебе Грааль. Ты забыла?
– Не забыла, но… – Мышка нервничает в присутствии своего наставника. – Пусть Герман нарисует.
– Да Герман-то нарисует. А ты?
– Я попозже.
Она двигается, освобождая Герману место за столом. После секса тот настроен благодушно и миролюбиво, подтаскивает свой стул и берется за карандаш.
– На чем мы остановились? Копье и Грааль как сексуальные символы, да…
С молчаливым восторгом все следят за появлением на листе бумаги священных предметов и человеческих фигур, иллюстрирующих мысли рассказчика. Герман рисует очень быстро, без предварительных набросков, без подтирок и исправлений. Вся сценка уже обрела полноценное существование у него в голове и теперь остается только перенести ее на бумагу.
– Истекающему кровью копью и дарующему бессмертие Граалю соответствуют источающий живительный сок тирс[6] и поднятая чаша с вином в руке бога. – Он подмигивает Норе. К ужасу своему она чувствует, что заливается краской. – В общинах ранних христиан таинства Христа ассоциировались с ритуалами смерти и воскресения Таммуза, Адониса, Аттиса, Осириса… Диониса, который поглощался вместе с хлебом и вином… а образ самого Христа – с образом бога, заключенного в менструальной крови и семени, страдающего как внутри мужчины, так и внутри женщины, и вновь обретающего целостность во время полового акта.
Глядя на разинутые рты Влады и Даши, Нора с трудом сдерживает смех. Бедные голодные девы. Почему бы им не объединиться и не задушить мадам надзирательницу подушкой? Боковым зрением она видит серую тень в конце коридора и чует запах чужой ненависти. Фаина. Легка на помине. Когда тут такое, разве можно остаться в стороне?
Между тем Мышка вновь включается в работу. Крест, оплетенный плющом… склоненная голова распятого, струйка крови из-под тернового венца… Она рисует, как старательная школьница – сосредоточенно сдвинув брови, высунув кончик языка. Длинная, выстриженная прядками «рваная» челка лезет ей в глаза.
Второй набросок, третий… Нора подавила вздох. Линия Мышки, несмотря на все старания, выглядит равномерной, скучной, бесхарактерной. И Герман, рисующий так, как скрипач-виртуоз играет на своем инструменте, в конце концов не выдерживает.
– Нет, не так, Мышкин. Выпусти на волю свою худшую половину. Побудь немного плохой.
В порыве отчаяния Леся комкает рисунок, швыряет карандаш на стол. Губы ее дрожат.
– Я не умею!
– Учись, – пожимает плечами Леонид. – Художник не должен быть добродетельным. Добродетель – удел посредственности.
– Леонид, ты свинья, – с грустью констатирует Лера.
– Да, – соглашается он. – А что делать? Кто-то же должен нести это бремя.
Мышка слушает их в угрюмом молчании. Глаза олененка, челка до переносицы.
Несколько свободных, уверенных движений – и на чистом листе бумаги появляется ее портрет. Герман изобразил свою ученицу сидящей в углу под маленьким квадратным оконцем, забранным решеткой. В ошейнике и цепях.