– А если документ будет пылиться там еще тысячу лет? – спросил Дитхельм Зеебах скептически. – Откуда монахам знать, когда настанет время, если даже мы этого не знаем?
– Черт возьми, ты же сам слышал, что эти люди напали на наш след! – выпалил старейшина. – С каким умением и проворство они взялись за дело… Мы простые ремесленники и крестьяне, Дитхельм! Не рыцари в сияющих латах, способные тягаться с такими силами… – Он покачал головой. – Такого наши основатели не предвидели. Нужно избавиться от грамоты. И чем скорее, тем лучше.
– Куда же ты собираешься ее отнести? – спросил Мартин Лебрехт.
Лицо старика стало непроницаемым.
– Об этом месте знаем лишь я и Эльзбет, как бывшая хранительница кольца. Так безопаснее, – объявил он. – Нельзя исключать, что среди нас завелся предатель. Можешь убедить меня в обратном, Мартин?
Не дождавшись ответа, старейшина обратился к Братству:
– Так что кто «за», поднимите руку.
Воцарилось молчание. Тишину нарушал лишь стрекот сверчков да пение соловья. Затем первые из присутствующих начали поднимать дрожащие руки, медленно и нерешительно. Они понимали, что тем самым выносят смертельный приговор Братству, прослужившему столько лет. Какая от него польза, если кольцо и грамота пропадут? Что им оберегать? Но страх перед неизвестными преследователями все же пересилил. Один за другим они выражали свое согласие.
В итоге с опущенными руками остались лишь Эльзбет Рехштайнер, трактирщик Зеебах и Мартин Лебрехт. Знахарка, хоть и неуверенно, первой подняла руку.
– Я бы все же пошла по иному пути, – сказала она. – Я бы начала действовать и покончила бы с этим делом раз и навсегда. Но так мы хотя бы уверены, что грамота не попадет в чужие руки. Всему прочему свое время. – Она пожала плечами: – Месяцем больше или меньше – не имеет значения.
– Ну а вы что? – осторожно спросил глава ордена двух других.
– А, черт с ним! – Зеебах с шумом сплюнул на землю и вскинул руку. – У меня поважнее дела есть, чем старинные документы обихаживать… Может, ты и права, Эльзбет. Крестьяне всюду от голода помирают, рыцари превращаются в разбойников, кругом всякий сброд ошивается, а папа спит с кем попало… Воистину, времена меняются, и не в лучшую сторону. Может, хоть Господь положит конец этому непотребству.
– А ты, Мартин? – спросил старейшина.
Канатчик медлил. Целая вечность минула, прежде чем он медленно поднял руку.
– Возможно, это и вправду лучшее, что можно предпринять для защиты документа, – проговорил он. – Я лишь надеюсь, что наши шаги действительно направляет Господь, а вовсе не трусость.
– Значит, решено.
Старейшина кивнул. Он взглянул на Эльзбет Рехштайнер и в свете луны заметил, как по лицу знахарки мелькнула улыбка. На краткий миг она снова стала юной девицей, которую он когда-то приглашал на танец.
Бремя было слишком тяжелым. Так будет лучше для нас и для нашего общего дела. Пусть другие решают, когда придет время.
Старик глубоко вздохнул и призвал всех преклонить колени.
– Помолимся же. Sanctus Fridericus, libera me, libera me, libera me…[14]
Повторяя в унисон древние слова, передаваемые в Анвайлере из поколения в поколение, каждый из них понимал, что это, возможно, их последняя встреча.
Братство прекратило свое существование.
Вечером следующего дня Матис наконец набрался смелости, чтобы поговорить с отцом. Время поджимало. Филипп фон Эрфенштайн ждал, когда новоиспеченный оружейник доложит ему, какими орудиями они располагали и каким образом он собирался их применить. Между тем из Цвайбрюкена пришла бумага, подписанная самим герцогом, что позволяло Эрфенштайну выступить войной против Ганса фон Вертингена. Послезавтра им предстояло выдвигаться.
Не будь положение столь серьезным, Матис рассмеялся бы в голос. Несколько недель назад он, юный кузнец, сидел в подвале за помощь мятежникам. Грядущий же поход возвел его до оружейника овеянного легендами Трифельса, и все обитатели крепости прониклись к нему уважением. Но Матис не строил иллюзий. Если поход против Вертингена провалится, его карьера оружейника на этом и закончится. И сам он, скорее всего, лишится работы. Эрфенштайн выставит его за порог, лишь бы сохранить лицо.
В последние дни Матис без конца перебирал верные пропорции для черного пороха. В итоге семь частей селитры, пять частей серы и столько же угля оказались лучшим сочетанием. После долгих экспериментов лучше всего показал себя уголь из древесины молодого орешника. Правда, сырья оказалось крайне мало – на сухой песчаной почве орешник почти не рос. Все составляющие следовало размолоть в порошок и размешать в мельнице. Чтобы зерна были крупнее и быстрее воспламенялись, Матис пропитал порошок уксусом и мочой, после чего выпарил жидкость.