Папа, конечно, пытался привить Горану понятия о дисциплине и ответственности за проступки, но мальчика, которого наверняка пытали электрошоком, удушением водой и внутривенными инъекциями жидкости для прочистки канализации, нелегко запугать, угрожая отшлепать и на час отлучить от компьютера.
К тому времени из Барселоны уже прибыла моя розовая блузка. Я собиралась надеть ее с юбкой-шортами и школьной кофтой с вышитым на ней гербом моего швейцарского интерната. И мокасинами «Басс Уиджен» на низком каблуке. Уже совсем скоро мы с Гораном расположимся со всеми удобствами перед большим телевизором в нашем гостиничном номере. Только мы с ним вдвоем. Сядем и станем смотреть, как мои родители подъезжают к красной дорожке на «приусе», заказанном кем-то из пиарщиков. Холодный, замкнутый Горан будет моим и только моим, пока мама с папой на телеэкране позируют для папарацци. Я планировала дождаться, когда они благополучно отчалят, и заказать в номер ужин pour deux[4]: омара, устриц и луковые кольца. На десерт я припрятала пять унций отборной, генетически модифицированной мексиканской сенсимильи, слямзенной у родителей. Да, никакой логики нет и в помине: мои предки всегда возражали против облученной и генетически перенастроенной кукурузы, но, когда речь заходит о марихуане, они только приветствуют всяческие улучшения. Какой бы гибридной ни была франкенштейновская трава, они набьют ею трубку и станут курить.
Если вы еще не заметили, для моих родителей нет полумер. С одной стороны, они скорбят о Горане, чье детство прошло в одиночестве, без объятий и ласковых прикосновений. С другой стороны, ко мне они прикасаются постоянно, обнимают, целуют и всячески тискают, особенно когда рядом присутствуют папарацци. Мама ограничивает мой гардероб исключительно розовым и желтым. Вся моя обувь – либо милые балетки от Капецио, либо туфли от Мэри Джейн. Моя единственная косметика – розовая помада сорока разных оттенков. Дело в том, что родители не хотят, чтобы я выглядела старше семи-восьми лет. Судя по их пресс-релизам, я уже много лет учусь во втором классе.
Дошло до того, что, когда у меня начали выпадать молочные зубы, родители предложили мне носить болезненные протезы для недостающих зубов – вроде тех, что пришлось надевать маленькой Ширли Темпл по настоянию кинокомпании «XX век – Фокс». Каждый раз, когда меня приводили в салон красоты, где меня разминала, растирала и полировала целая команда косметологов и массажисток, я жалела, что не расту в детском доме за железным занавесом. По крайней мере, меня бы никто не трогал.
В этом году церемония вручения премии «Оскар» пришлась на мой тринадцатый день рождения. Пока вокруг мамы роятся стилисты, наряжая и раздевая ее, как огромную куклу, визажисты экспериментируют с макияжем, пытаясь решить, какие тени для век лучше подойдут к разным дизайнерским платьям, а парикмахеры завивают и выпрямляют ей волосы, она предлагает мне сделать маленькую татуировку в честь дня рождения. Крошечную Хелло Китти или Холли Хобби. Или проколоть пупок.
У папы есть патологическая привычка покупать мне мягкие игрушки. Да, я знаю слово «патологический», хотя до сих пор не уверена, что собой представляют французские поцелуи.
Одному Богу известно, во что превратилась бы миленькая татуировка с Холли Хобби или Хелло Китти лет этак через шестьдесят. Я уже говорила, что мои родители были уверены, будто все мальчики и девочки из стран третьего мира хотят стать такими же, как они. Точно так же они считали, что мое детство должно быть таким, о каком они сами мечтали, когда были маленькими: сплошной бессмысленный секс, легкие наркотики и рок-музыка. Татуировки и пирсинг. Все их сверстники держатся того же мнения, в результате чего и случаются неожиданные беременности у детей, которых общественность считает девятилетними. Отсюда и возникает такой парадокс: тебя учат одновременно и детским стишкам, и методам контрацепции. Дарят на день рождения диафрагмы с Хелло Китти, спермицидую пену с Холли Хобби на упаковке и трусики с кроликом Питером и дыркой в промежности.
Вы только не думайте, что это веселая жизнь. Моя мама говорит парикмахерше: «Мэдди еще не готова к челке». Она сообщает костюмерше: «Мэдди немного переживает из-за своей большой попы».
И не надейтесь, что мне позволяют вставить хотя бы слово. Вдобавок мама часто сетует, что я не веду с ней задушевных бесед. Мой папа сказал бы, что жизнь – это игра, и надо бы закатать рукава и что-нибудь сделать: написать книгу. Станцевать танец. Для моих родителей весь мир это борьба за внимание, война за то, чтобы заявить о себе во весь голос. Может быть, именно поэтому я восхищаюсь Гораном: он никогда не суетится. Из всех моих знакомых Горан – единственный, кто не ведет переговоры с «Парамаунт пикчерс» о заключении контракта на шесть кинофильмов. Не устраивает выставку своих живописных работ в музее д'Орсэ. Не ходит на химическое отбеливание зубов. Горан просто есть. Он не ведет никаких тайных игр, не лоббирует собственную продукцию, чтобы получить глупую блестящую статуэтку от Академии глупых кинематографических искусств под аплодисменты миллиардов восторженных зрителей. Он не проводит кампании по захвату очередной доли рынка. Что бы Горан ни делал: сидел, стоял, плакал или смеялся, в любом его действии ощущается предельная ясность маленького ребенка, понимающего, что никто не придет ему на помощь.