Я не думаю, что в начале века многие в России ощущали внутреннее сродство с Бодлером, но для немногих, подобных Розенталю, даже злорадные и отрицательные отзывы, которыми изобиловала пресса, служили только к «вящей славе его».
Чем привлекала поэзия Бодлера его юных русских прозелитов? – Прежде всего, конечно, новаторством, жизненной правдой и полнотой, душевными контрастами, экзотикой свободы, многоплановостью чувств, силой страдания:
Л. В. Розенталь:
Мистическо-религиозный оттенок этих строк я простодушно игнорировал. Но одновременно с такими изъявлениями покорности высшей воле я с той же, если не с большей охотой повторял бунтарские выкрики, богохульства и призывы к разрушению:
Этой, по существу, мало мотивированной сменой несовместимых друг с другом переживаний как раз и привлекала к себе поэзия Бодлэра. Выражаемые ею душевные контрасты были порой чрезмерны, парадоксальны, упрощены, но тем пленительней они казались неискушенному вкусу подростка. Теперь, пожалуй, смешно вспомнить, с каким упоением когда-то я повторял наизусть «Путешествие на остров Цитеру», поэму, в которой изображение экзотического пейзажа вытеснялось описанием разлагающегося трупа повешенного. С еще большим восторгом я прислушивался к голосу поэта, когда он сменял крики проклятий и обличений на шепот любовных признаний. Нежнейшей музыкой казались банальные строки «Приглашения к путешествию», превращенного неуклюжим переводчиком в романс для шарманки. А когда наступала весна, я раскрывал окна моей комнаты и ложился на подоконник; надо мной расстилался клочок неба со звездами, бледневшими от молнии трамваев, и я шептал в каменный ящик двора:
Бодлэр помог оформиться во мне тому, что объединяло сознание людей моего поколения и моего круга. Его призыв – «опьяняйтесь» – мог показаться упрощенным, но зато он был лишен всяких лицемерных прикрас. Неизбежен был путь опьянения если не чем-либо другим, то искусством. Но жизнь в искусстве не сделалась «искусственной жизнью»; и в этом помощь оказал Бодлэр. Никому иному, как именно ему, принадлежат возвышеннейшие и восторженные стихи о «маяках», зажженных создателем, чтобы человечество не сбилось с пути:
Бодлэр был тоже заблудившимся охотником, который в лесу веков перекликался с другими. Его энтузиастическое восприятие искусства не только в прошлом, но и сейчас находит отклик в наших душах. В порыве отчаяния и восхищения он заставил говорить самую красоту:
Пускай этот образ, который Роден наивно пытался воплотить в мраморе, кажется гиперболическим, он все же не может не волновать нас всякий раз вновь и вновь.
Бодлеровское «Плаванье» вдохновило Рембо и других европейских поэтов на множество великих реминисценций, к коим, помимо «Пьяного корабля», можно отнести «Рождественский романс» И. Бродского, «Заблудившийся трамвай» Гумилёва, ряд стихов Марины Цветаевой. Анализируя общность тем движения к смерти, казни жизни, призрачности бытия у поэтов разных эпох, Манук Жажоян обращает внимание на то, что Рембо начинает с того, чем кончил Бодлер:
34
Благословен Господь, даруя Нам страданья,/Что грешный дух влекут божественной стезей (
35
Стихотворение «Маяки»; ср. перевод Вяч. Иванова: «Тысячекратный зов, на сменах повторенный;/ Сигнал, рассыпанный из тысячи рожков;/ Над тысячью твердынь маяк воспламененный;/ Из пущи темной клич потерянных ловцов!»
36
Стихотворение «Красота»; ср. перевод В. Брюсова: «О смертный! как мечта из камня, я прекрасна!/ И грудь моя, что всех погубит чередой,/ Сердца художников томит любовью властно,/ Подобной веществу предвечной и немой».