…Во всех четырех вещах («Плаванье», «Пьяный корабль», «Заблудившийся трамвай», «Рождественский романс») неизменно наблюдается совмещение, тождество движения и смерти. Притчевая, аллегорическая «Смерть-капитан» у Бодлера; соединение аллегории и сюрреалистической конкретности, развитие и удвоение образа смерти (мертвый экипаж и полумертвый корабль) у Рембо; «мертвые головы» у Гумилёва; «мертвецы… в обнимку с особняками» у Бродского.
И все четыре стихотворения построены по единой структуре с полюсами: движение – видение. Нечто (некто) плывет, движется по морю, рельсам или надо всем этим, в призрачном пространстве – и навстречу ему, мимо него, вокруг него плывут, бегут, разворачиваются как параллельный сюжет видения. Словно задал Бодлер вечный вопрос-рефрен («Что видели вы, что?»), и все последующие пьяные корабли и пловцы словно отвечают на него.
Бодлер:
Что видели вы, что? – Созвездия и зыби,И желтые пески, нас жгущие поднесь.…Лиловые моря в венце вечерней славы,Морские города в тиаре из лучей…
Рембо:
Лиловели на зыби горячечной пятна,И казалось, что в медленном ритме стихийТолько жалоба горькой любви и понятна —Крепче спирта, пространней, чем ваши стихи.
Гумилёв:
Поздно. Уж мы обогнули стену,Мы проскочили сквозь рощу пальм,Через Неву, через Нил и СенуМы прогремели по трем мостам.
Бродский:
Плывет в тоске необъяснимойпчелиный хор сомнамбул, пьяниц.В ночной столице фотоснимокпечально сделал иностранец,и выезжает на Ордынкутакси с больными седоками,и мертвецы стоят в обнимкус особняками.
О, Господь, созерцать эту мерзость дай силы, —Дай мне силы – и тело, и душу свои созерцать.
Ш. Бодлер
Я оплеуха – и щека,Я рана – и удар булатом,Рука, раздробленная катом,И я же – катова рука!Мне к людям больше не вернуться,Я – сердца своего вампир,Глядящий с хохотом на мирИ сам бессильный улыбнуться.
Ш. Бодлер
Вступление
Безумье, скаредность и алчность и развратИ душу нам гнетут, и тело разъедают;Нас угрызения, как пытка, услаждают,Как насекомые, и жалят и язвят.
Упорен в нас порок, раскаянье – притворно;За все сторицею себе воздать спеша,Опять путем греха, смеясь, скользит душа,Слезами трусости омыв свой путь позорный.
И Демон Трисмегист, баюкая мечту,На мягком ложе зла наш разум усыпляет;Он волю, золото души, испепеляетИ, как столбы паров, бросает в пустоту;
Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья,И, смело шествуя среди зловонной тьмы,Мы к Аду близимся, но даже в бездне мыБез дрожи ужаса хватаем наслажденья;
Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызетВ вертепе нищенском иной гуляка праздный,Мы новых сладостей и новой тайны грязнойИща, сжимаем плоть, как перезрелый плод;
У нас в мозгу кишит рой демонов безумный,Как бесконечный клуб змеящихся червей;Вдохнет ли воздух грудь – у ж Смерть клокочет в ней,Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.
До сей поры кинжал, огонь и горький ядЕще не вывели багрового узора;Как по канве, по дням бессилья и позора,Наш дух растлением до сей поры объят!
Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих,Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей,Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих,
Нет криков яростных, но странно слиты в немВсе исступления, безумства, искушенья;Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье,Оно поглотит мир одним своим зевком!
То – Скука! – Облаком своей houka[37] одета,Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник,Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник,Ты знал чудовище утонченное это? Благословение
Лишь в мир тоскующий верховных сил веленьемЯвился вдруг поэт – не в силах слез унять,С безумным ужасом, с мольбой, с богохуленьемПростерла длани ввысь его родная мать!
«Родила б лучше я гнездо эхидн презренных,Чем это чудище смешное… С этих порЯ проклинаю ночь, в огне страстей мгновенныхВо мне зачавшую возмездье за позор!