В существующих русских переводах (В. Брюсова, Ф. Сологуба, С. Рафаловича, П. Петровского, А. Гелескула), первые строки которых приведены ниже, тональность «черного сна» удалась разве что В. Брюсову.
Непереводимость лирики – мера таланта. Верлен – один из трудно переводимых поэтов. Почему? Потому, что красота его поэзии таится в стихии французского языка, в его специфике. Еще потому, что – певец внутренней жизни, персональной, мгновенной, изменчивой, непредсказуемой, необъяснимой.
Душа – таково место действия почти всех стихотворений Верлена. Нередко в них и не отличишь, где кончается внешний мир и начинается внутренний.
Чем же не устраивал его Парнас, скептицизм де Лиля, безличная рассудочность Сюлли-Прюдома, бездушная красивость Дьеркса и Эредиа? – Даже не пирронистским сомнением и не иллюзорностью бытия:
а попыткой обезличивания, деперсонализации жизни. Верлен писал, что на новый путь поэтов толкает однообразие натуралистических, но обесчеловеченных натюрмортов, парнасская невозмутимость и пессимистическая бесстрастность Леконт де Лиля. Парнас слишком большое внимание уделял фанфарам – пышности, даже напыщенности. Начав как парнасец, Верлен быстро разглядел в изысканности и надмирности дефицит жизни, полноты, многомерности, человечности. Верлен и Бодлер научили вслушиваться в собственное естество и передавать тончайшие нюансы душевных движений без риторической пышности и праздничности предтеч.
Впрочем, ни одному великому поэту, даже прилагающему большие усилия, дабы объективизировать жизнь, никогда не удавалось остаться богом вне своего творения. О чем бы ни писали Леконт де Лиль, Банвиль, Дьеркс, Лемуан, Валад, Эредиа, Гюисманс – Гюисманс, сделавший из прозы то, что Верлен из стиха, – в конечном счете они писали самих себя, обнаруживая в многообразных обликах мира свой собственный. И если им были необходимы диковинные краски древнего Египта, Вавилона или Израиля, то лишь потому, что так ими было удобнее живописать состояние собственных душ.
Верлен искал вдохновение не только в человеческих страстях, певцом которых вошел во французскую лирику, но в великих памятниках человеческой культуры. Подобно Карлу Густаву Юнгу, который позже поставит красоту искусства вровень с красотой Мира, Верлен использовал искусство предшественников, культивировал достижения прошлого как исходный материал собственного творчества.
В противопоставлении Парнасу или любой иной великой поэзии заключена самонадеянность первопроходцев. Ведь в искусстве нет течений – только искренность и воодушевление творцов. А течения – течения появляются не в искусстве, а в науке о нем. Даже самые эзотерические из символистов выражали только свою мятущуюся душу в пугающе-ощерившемся мире. Это так естественно: от мира приходится убегать всегда, когда он особенно страшен. Так крысы бегут с корабля накануне пожара, а животные скрываются в предчувствии землетрясения.
И все-таки… Углубленный в жизнь, знающий ее изнанку, Верлен не мог игнорировать ее. В «Гротесках» и «Побежденных» мы видим истинную суть общества и толпы – ярость преследования ею своих изгоев, поэтов, художников. Этих отважных безумцев жалеют лишь юродивые, остальные – дети, девушки, все здравомыслящие – беснуются и подвергают их остракизму. Даже природа леденит их кости. Даже вороны отворачиваются от их трупов. Побеждает среднесуществующее, торжествуют господа Прюдомы, люди массы. Им нет дела до солнца, леса, птиц, человека. Бородатые бездельники-стихоплеты возмущают их – их, пекущихся о карьере, деньгах, удачном мезальянсе дочерей. А вот – и эти девушки, девственные и смиренные, что, однако, не мешает им в скором будущем стать меркантильными соблазнительницами и любовницами.
Даже в «Добрую песнь», свой свадебный подарок, в эту песню-обет и песню-мечту врываются мрачные зарисовки дороги к любимой, отражающие облик души поэта:
51