Страшнее молнии меж тропиков сухих,он опалит костром долины, склоны, кручи;ты обезумеешь под этой бурей жгучей;и труд его взойдет среди чащоб святых.
Не станет грохота в темнеющих провалах,веселья, гомона, порывов и тоски, —меж безобразных стен сплетутся червяки,и арки вырастут взамен стволов усталых.
Но, отомщенный, ты без жалоб сможешь спатьв глухой ночи, куда уходит все живое:мы оросим твой прах и кровью и слезою, —над нашим прахом ты, о лес, взойдешь опять!
В «Варварских поэмах» природа, космос едины с душой поэта, его внутренней жизнью, его волей к жизни и смерти:
…Склонясь над пропастью неведомой мне жизни,дрожа от ужаса, желаний и тревог,когда-то обнимал я, в пылкой укоризне,тень благ, которых сам тогда схватить не мог…
Природа! Красота огромности инертной,та пропасть, где, в святой тиши, забвенье спит,зачем не увлекла меня ты в мир бессмертный,когда еще не знал я плача и обид?
Оставив эту плоть глухой к всему на свете,добычею толпы, спешащей в суете,зачем ты не взяла моей души в расцвете,чтоб поглотить в своей бесстрастной красоте?
Мы солнцу дальнему покажем наши путы,пойдем бороться вновь, мечтать, любить, скорбетьи будем, дорожа людскою мукой лютой,жить, если нам нельзя забыть иль умереть!
«Варварские поэмы», во многом созвучные «Цветам Зла», своим острием направлены не столько против буржуазного мира алчности и злата или «зверя в пурпуре» (католичества), сколько против мирового зла как такового, общественной безнравственности, насилия и несправедливости жизнеустройства. Сама позиция Парнаса, своеобразное поэтическое небожительство придавали поэзии де Лиля экзистенциальный, обобщающий, философский характер: его образы и символы носили предельно метафизический, онтологический (но никак не предметный) характер. Даже «холодность» и «статуарность» этих поэм преследовали цель подчеркнуть их «надмирность», космичность. Даже символика многих его стихов («Пустыня», «Мертвецы», «Тоска дьявола», «Последнее виденье», «Слова») насыщена образами бесконечных пространств, необозримости сущего, необъятности бытия. Образы бездн, пропастей, высей, далей – свидетельства не только масштабности мира, но и ориентиров поэзии. Если автор «Варварских поэм» к чему-то и призывает, так это к полету – движению вверх по золотым ступеням миров. Поэтому, скажем, трактовать насыщенную сложнейшими символами мильтоновскую по замыслу и духу поэму «Каин» как выражение бунтарства – значит выхолащивать глубинные пласты философской лирики де Лиля. Только крайняя степень ангажированности, служивости, предвзятости может объяснить представление «Варварских поэм» в терминах «революционных идеалов» «атеистических стихов», «разочарования в возможности успеха восстания» и тому подобных шариковских вывертов.
О бойня гнусная! Погибельная страстьк убийству! Трупный смрад, что сердце надрывает!Сто тысяч мертвецов равнину устилают,и мерзкую резню возможно ль не проклясть!
Не примитивизацией ли можно назвать интерпретацию этих стихов («Вечер битвы») как конкретного сражения при Сольферино?
Но если б в яркий день, на пажити кровавой,где к жерлам пушечным войска неслись в пыли,Свобода, за тебя те храбрецы легли, —была бы чистой кровь, дымясь тебе во славу!
Где в этих строках вы услышали «надежду на революционный переворот»?
Один из лейтмотивов «Варварских поэм» – темы бесплодия земли («проклятая Земля бесплодным полем стала») и «полых людей» («вас выхолостил век растленья с колыбели»), подхваченные затем Лафоргом, Бонфуа, Элиотом.
В «Solvet seclum»[18] «поэт холодного отчаяния» задает мировой поэзии тему «багрового светила», «бесплодной земли», рукотворной земной катастрофы, в результате которой однажды «кровянистый свет» тускло забрезжит «над беспредельностью, безмолвием объятой, над косной пропасти глухим небытием»:
Зловещий вой живых, ты замолчишь с веками!Свирепые хулы, носимые ветрами,вопль злобы, ужаса, насилья и скорбей,призывы гибнущих извечно кораблей,преступные дела, раскаянья, рыданья,тела и дух людей, – настанет день молчанья!Все смолкнет: бог, цари, бессильный род рабов,стенанья хриплые темниц и городов,животные в лесах, и море, и вершины,все то, что ползало, дрожало неповиннов земном аду, все то, что бегало, ревя,хватало, мучило и жрало, – от червядо молнии, в ночах скользящей с небосвода!Мгновенно прекратит свой мерный шум природа.То будет не рассвет под пышной синевой,не завоеванный для счастья рай былой,не посреди цветов Адама речь и Евы,не сон божественный, в забвенье мук и гнева;нет, это шар земной, живых существ оплот,неизмеримую орбиту разорвети мертвой глыбою, бессмысленной, слепою,исполненной теперь лишь тяжести да воя,с громадною звездой столкнется, как болид,сухую кожуру бессильно размозжити через все свои зияющие раныизвергнет внутренний огонь и океаны,и оплодотворит собой пространств пары,где зарождаются, в брожении, миры!