Нет, я еще успею стать смешной или артистичной, смогу энергично скакать по гимнастическим матам или декламировать меланхоличные шедевры. Однако, раз потерпев поражение в выбранной стратегии, я уже никогда не смогу соотносить себя с одной-единственной ролью. Стану ли я спортсменкой или стоунершей, стану улыбающейся физиономией с коробки пшеничных хлопьев или заливающей глаза абсентом авторессой, эта новая персона всегда будет казаться мне такой же фальшивой и нарочитой, как пластиковые ногти или татушки-переводки. Всю послежизнь я буду чувствовать себя такой же фальшивой, как «маноло бланики» Бабетт.
Соседние души так погрузились в ужас и отчаяние, что не могут даже отогнать мух, ползающих по их грязным рукам. Мухи свободно бродят по замурзанным щекам и лбам. Черные мухи, жирные, как изюмины, ходят по остекленевшей поверхности их застывших, одурманенных глаз. Никем не замеченные, мухи заходят в раззявленные рты, а потом выходят из ноздрей.
За прутьями других клеток души таскают себя за волосы. В гневе они разрывают на клочки и лоскутья свои тоги и ризы, свои горностаевые мантии, саваны, шелковые платья и твидовые костюмы с Сэвил-роу. Некоторые из них, всякие римские сенаторы и японские сегуны, умерли и были прокляты задолго до моего рождения. Они стенают от пыток. Они брызжут слюной, и от этих брызг в гнилом воздухе повисает туман. Их пот стекает ручейками по лбам и щекам, светится оранжевым в огненных сполохах ада. Жители Гадеса, они трясут руками и ежатся, грозят кулаками пылающему небу, бьются головами о железные прутья, пока их не ослепляет собственная кровь. Другие раздирают себе лица до мяса, выцарапывают глаза. Их надтреснутые хриплые голоса завывают. В дальних клетках, и в клетках за ними, и в следующих… Проклятые души сидят в клетках до самого пылающего горизонта во всех направлениях. Бесчисленные миллиарды мужчин и женщин в отчаянии вопят, выкрикивают свои имена, называются королями, порядочными налогоплательщиками, представителями угнетенных нацменьшинств или законными домовладельцами. В этой какофонии ада вся история человечества разбивается на протесты отдельных личностей. Они требуют своего права по рождению. Они настаивают на своей праведности и невинности, потому что они христиане, мусульмане или евреи. Филантропы или врачи. Мученики, или кинозвезды, или политические активисты.
В аду нас терзает именно привязанность к своей конкретной личности.
Вдали по тому же пути, которым я совсем недавно вернулась, плывет ярко-синяя искра. Синее пятнышко, такое яркое на фоне оранжево-алого пламени, синий нимб, покачиваясь, протискивается между клетками с их кричащими обитателями. Голубая искра минует скрежещущих зубами мертвых президентов, игнорирует забытых императоров и монархов. Кусочек синего исчезает за горами ржавых прутьев, мелькает за толпами безумных бывших римских пап, скрывается за рыдающими низвергнутыми шаманами, отцами города и изгнанными хмурыми дикарями, а через мгновение возникает снова, становится еще немного больше и ближе. Синий предмет продвигается зигзагом по лабиринту отчаяния и безнадежности. Ярко-синий ныряет то в одно, то в другое густое облако мух. И все же он появляется снова, все больше и ближе, пока не превращается в волосы, поставленные в гребень на бритой голове и выкрашенные в синий цвет. Голова подскакивает на плечах в черной кожаной мотоциклетной куртке, которую несут вперед две ноги в джинсах и в черных ботинках. На одном из ботинок звякает цепь.
Панк-рокер Арчер подходит к моей клетке.
Под локтем, затянутым в кожу, Арчер несет конверт. Панк запихнул руки в передние карманы джинсов, а конверт зажал между локтем и бедром.
Кивнув прыщавым подбородком в мою сторону, он говорит:
― Привет!
Арчер бросает взгляд на окружающих. Те утонули в своих страстях, ханжестве и похоти. Отрезали себя от всякого будущего, от любых новых возможностей, заползли в раковину своей прежней жизни.
Арчер качает головой и говорит:
― Ты хоть не будь, как эти лузеры…
Ничего он не понимает. Ведь на самом деле я еще даже не подросток, я мертва и невероятно глупа — и к тому же меня навсегда сослали в ад. Арчер смотрит мне прямо в лицо и говорит:
― У тебя глаза красные — что, псориаз совсем замучил?
Я врунья. Я говорю ему:
― Вообще-то у меня нет псориаза.
― Ревела?
Я такая врунья, что отвечаю:
― Нет.
Хотя не я одна виновата в том, что попала в ад. В свою защиту добавлю, что отец всегда утверждал: Сатана — это памперсы.
― Смерть — долгий процесс, — говорит Арчер. — С тела все только начинается.
В смысле, потом должны умереть твои мечты. Потом — ожидания. И злость из-за того, что ты всю жизнь учился всякой лабуде, любил людей и зарабатывал деньги, а в результате получил полный ноль. Нет, правда, смерть физического тела — это еще самое простое. Потом должны умереть твои воспоминания. И твое эго. Твоя гордость, стыд, амбиции и надежды, все это Супер-Личное Дерьмо может отмирать веками.
― А люди видят только то, — продолжает Арчер, — как умирает тело. Есть такая Хелен Герли Браун [25], так она изучила первые семь этапов того, как мы отбрасываем коньки.
Я переспрашиваю:
― Хелен Герли Браун?
― Ну, ты в курсе. Отрицание, торговля, гнев, депрессия…
Он имеет в виду Элизабет Кюблер-Росс [26].
― Видишь, — улыбается Арчер, — какая ты умная… Не то что я.
Главное, что ты остаешься в аду, пока не прощаешь себя.
― Облажался — и ладно. Геймовер, — говорит Арчер. — Теперь просто расслабься.
Хорошо, что я не выдуманный герой в плену печатных страниц вроде Джен Эйр или Оливера Твиста. Для меня теперь возможно все. Я могу стать кем-то другим, не под давлением, не от отчаяния, а просто потому, что новая жизнь — это прикольно, интересно или весело. Арчер пожимает плечами.
― Малышка Мэдди Спенсер мертва… Может, пора на новые приключения?
Из-под его локтя выскакивает конверт и падает на камни. На коричневой бумаге конверта красные печатные буквы: КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.
Я спрашиваю:
― Что это?
Наклоняясь за конвертом, Арчер говорит:
― Это? Результаты теста на спасение, который ты сдавала.
Под каждым его ногтем темнеет серпик грязи. По лицу разбросана целая галактика прыщей, сияющих разными оттенками алого.
Под «тестом на спасение» Арчер имеет в виду тот странный тест на детекторе лжи, когда демон спрашивал меня, что я думаю об аборте и однополом браке. То есть в конверте написано, должна я быть в раю или в аду. Или даже лежит разрешение вернуться к жизни на земле. Я невольно тянусь к конверту, я не могу устоять, я говорю: дай сюда.
Бриллиантовый перстень, тот самый, который Арчер украл для меня, сверкает на пальце моей вытянутой руки.
Держа конверт за прутьями моей клетки, так, чтобы я его не достала, Арчер говорит:
― Обещай, что перестанешь кукситься!
Я тяну руку к конверту, стараясь не касаться грязного металла.
Ничего я не куксюсь, говорю я.
Арчер трясет конвертом прямо перед моими пальцами.
― У тебя муха на лице! — смеется он.
Я отмахиваюсь и даю честное слово.
― Ладно, — говорит Арчер, — сойдет для сельской местности.
Он расстегивает свою огромную булавку и вытаскивает из щеки. Как раньше, он просовывает острый кончик в замочную скважину моей камеры и вскрывает древний замок.
Дверь распахивается, я выхватываю у него результаты. Обещание еще не остыло у меня на губах, еще отдается эхом в ушах. Я разрываю конверт.
И победителем становится…
28
Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Подумай, не стоит ли скорректировать знаменитый лозунг, который сейчас ассоциируется со входом в ад. Вместо «Оставь надежду, всяк сюда входящий…», как мне кажется, гораздо полезнее написать «Оставь всякое чувство такта». Или «Оставь элементарные правила вежливости».
25
Хелен Герли Браун (англ. Helen Gurley Brown, род. 1922) — американская журналистка и писательница, главный редактор журнала «Космополитен» в течение 32 лет; автор нашумевшей в свое время книги «Секс и одинокая девушка» (1962).
26
Элизабет Кюблер-Росс (нем. Elisabeth Kiibler-Ross, 1926—2004) — американский психолог, создатель концепции психологической помощи умирающим больным. Автор известной книги «О смерти и умирании» (1969).